Игра желаний: Преданность (ЛП) - Райли Хейзел

К счастью, он, кажется, это понимает. Он выдает умиленную улыбку и достает маргаритку из букета. Дрожащей рукой он вплетает её мне в волосы, тратя на это несколько секунд, чтобы убедиться, что она держится крепко. Он с удовлетворением изучает дело своих рук, и его губы расплываются в искренней, безмятежной, почти счастливой улыбке.

Вот он — мой телохранитель, который всегда ходит вооруженным, суровым и хмурым, — с дрожащими пальцами вставляет мне цветочек в волосы.

Это невыносимо мило.

Сердце бьется так сильно, что я боюсь, как бы он его не услышал.

— Χρόνια πολλά, μικρέ Σείριος (Chrónia pollá, mikré Seírios), — шепчет он, уже так близко, что я чувствую его горячее дыхание. — [С днем рождения, маленький Сириус].

Он продолжает смотреть на меня — пристально, дерзко. И сейчас я чувствую себя беззащитнее, чем когда лежала на нём обнаженной несколько ночей назад.

Тимос прочищает горло и слегка отстраняется, кивком указывая на покрывало. — Я устроил всё это, чтобы ты могла провести время в покое, хотя бы в день рождения. В той корзине, — он показывает рукой, — найдешь фрукты и сладости, ну и воду. А если захочешь почитать — что ж, в книгах недостатка нет.

Это было именно то, чего я больше всего хотела на свой праздник. Утро в тени садовых деревьев, в месте, скрытом от остального мира, с едой и книгами.

— Спасибо, — бормочу я с глубокой благодарностью. Тимос со мной меньше месяца, но он всегда знает, на какие струны нажать.

Как только я устраиваюсь поудобнее и начинаю перебирать названия, не зная, с какой начать, я замечаю, что Тимос встает.

— Я оставлю тебя одну, — объявляет он. — Хотя бы сегодня над тобой не будет стоять телохранитель, не сводящий глаз. Я буду в нескольких метрах, на всякий случай, но не стану тебе мешать.

Я не в силах скрыть разочарование, отразившееся на моем лице. Действуя по наитию, я вытягиваю руку и хватаю его за штанину — первое, что попалось под руку.

— Нет.

Тимос замирает. Оборачивается. И медленно опускается обратно, пока мы не оказываемся лицом к лицу; он сидит, широко расставив ноги и согнув колени. Я отпускаю его, но он сам берет меня за руку. — Что?

— Останься здесь со мной.

— Пару недель назад ты бы прыгала от радости, получив возможность побыть одной вне своей комнаты.

Это правда. Но пару недель назад я не думала постоянно о твоих руках на моем теле и о твоем языке в моем рту.

— Я бы хотела, чтобы ты остался здесь со мной. Если тебе не в тягость.

— Быть с тобой? Это подарок, а не тягость.

Больше ничего не говоря, Тимос жестом просит меня освободить ему место на покрывале. Я сдвигаюсь от центра к левому краю и наблюдаю, как он садится. Молча он стягивает футболку и остается в одних карго, после чего откидывается на покрывало.

Закидывает руки за голову и ложится рядом со мной, изучая каждое мое движение.

Мышцы его рук напряжены из-за позы, а рельефный пресс заставляет меня напрочь забыть о концентрации. Я сканирую взглядом загорелые грудные мышцы, спускаюсь к плоскому животу и дорожке волос, уходящей вниз. Брюки расстегнуты, открывая «V»-образную линию мышц в паху.

Внезапно становится трудно даже сглотнуть.

Я возвращаюсь к книге и открываю её, пытаясь читать.

Не знаю, сколько проходит времени, но я читаю главу за главой, а он всё это время не сводит с меня глаз.

Глава 18…И БУРЯ

Медея — одна из самых знаковых фигур греческой мифологии, прославившаяся использованием зелий, ядов и магии. Она обладала глубокими познаниями в травах, заклинаниях и смертоносных веществах, будучи одной из жриц Гекаты, богини магии и темных искусств.

Афродита

Лабиринт, когда он не служит полем боя для бедных детей-сирот, — место магическое.

Он становится почти красивым.

По крайней мере, в наш день рождения это именно так.

Я плохо помню то время, когда бывала здесь маленькой, поэтому мне легче входить сюда как ни в чем не бывало. Зато я никогда не понимала, сколько помнит Герм. Он из тех, кто делает вид, будто всё в порядке, даже если внутри умирает. Он может помнить всё до мельчайших деталей и всё равно торчать в лабиринте, беззаботно распивая спиртное.

Аполлон, Афина и Хайдес проживают это иначе. Первые двое не показывают эмоций, Хайдес пытается, но у него не всегда выходит. Пожалуй, именно он чувствует себя хуже всех.

Я здесь с восьми вечера, прошло всего полчаса, но Гермес и Эрос уже в стельку. Они беззаботно танцуют, во всё горло подпевая трекам, которые диджей миксует за пультом.

Танцпол занимает больше половины лабиринта, стены которого были снесены, чтобы освободить место. Это самая оживленная зона, полная гостей: я знаю их всех, хотя не припомню, чтобы когда-то была с кем-то из них по-настоящему близка.

Никто никогда не забредает в ту часть лабиринта, которая осталась нетронутой. Мы всё-таки Лайвли, и ни для кого не секрет, что это любимая игра Кроноса.

Я уже поприветствовала каждого приглашенного. В ход пошли поздравления, объятия, незваные поцелуи и комплименты. Мы с Гермесом — единственные вежливые люди в семье, потому что, в отличие от Аполлона, Афины и Хайдеса, подпускаем людей к себе. Те же торчат в углу со своими напитками и едва удостаивают гостей полуприветственным взмахом руки.

Во всём этом Тимос следует за мной как тень. Он ни с кем не разговаривает и бросает убийственные взгляды на каждого, кто ко мне прикасается.

— Да, я обязан смотреть на них волком. Я твой телохранитель. У любого может быть припрятан нож, и он воспользуется объятиями, чтобы насадить тебя на него, как курицу на вертел. Они даже думать об этом не должны, и я здесь для того, чтобы им об этом напомнить.

Покончив с любезностями, я подхватываю бокал с коктейлем, на котором написано моё имя, и делаю глоток. Мой любимый: водка с малиновым соком.

— Ну и почему ты тогда позволяешь им меня обнимать? — спрашиваю я Тимоса, возвращаясь к недавнему спору.

Он продолжает оглядываться по сторонам в поисках опасности. — Потому что это твои знакомые, и мне не хочется запрещать тебе еще и обниматься с людьми.

Идеальный ответ. Терпеть его не могу. Отхожу только для того, чтобы выбросить пустой бокал в одну из мусорных корзин, расставленных по периметру.

— А сам чего не танцуешь? — подначиваю я его.

Он закатывает глаза. — Я не танцую. Никогда.

— Прям никогда-никогда… или бывают исключения?

Он придвигается ближе, возможно, сам того не замечая, и наклоняется ко мне так, что наши лица оказываются совсем рядом. Если бы только моё сердце перестало так реагировать на каждый его жест. Это начинает не на шутку раздражать, не говоря уже о том, как это неловко.

— Вы приглашаете меня на танец, синьорина Лайвли?

Я жму плечами. — Не знаю, ты же «никогда не танцуешь».

Он отвечает без малейшего колебания: — Для тебя я бы сделал исключение.

Его карие глаза блестят, лаская каждый сантиметр моего лица, пока я окончательно не заливаюсь краской.

И вот тогда он улыбается. — Ты покраснела, или мне пора начать беспокоиться о цвете твоего лица?

Я с трудом сдерживаю смех и отворачиваюсь, чтобы избежать зрительного контакта. — Всё хорошо, всё хорошо. Просто покраснела, ладно.

— Афродита? — зовет он.

— М-м-м?

— Глаза на меня, — приказывает он. И когда я подчиняюсь, добавляет: — Хочешь потанцевать?

Да. Да. Да, на всех языках мира. Но как нам сделать это… здесь? На глазах у всех? Это будет странно, и отец может нас увидеть. Не исключено, что он придет проверить, как проходит вечеринка.

Я опускаю взгляд. Его правая рука слегка приподнята, ненавязчиво, ладонью вверх. Молчаливое приглашение.

— Где-нибудь в более уединенном месте. Подальше от толпы и там, где, может, эту дерьмовую музыку будет слышно поменьше.