Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел
Игры Геры Лайвли? Вот это мне уже интересно. Она кажется слишком доброй и милой для того, чтобы организовывать аморальные игры, унижающие людей.
По очереди каждый Лайвли соглашается играть. Даже Хелл и Лиам. Аполлон тоже кивает, что меня удивляет — он выглядит так, будто скучает до смерти.
Затем все поворачиваются ко мне. Тимос бросает на меня предостерегающий взгляд, который стоит тысячи слов.
— Я здесь по работе, пас, — бурчу я.
Гермес плавно отклоняется назад, упираясь ладонями в траву. Его рука теперь находится у меня за спиной, а лицо совсем рядом с моим затылком. Я чувствую густой аромат клубники.
— Помни, Лайвли всегда жульничают, — шепчет он.
Гера тем временем поднялась и подошла к Тимосу, который вроде как возглавлял круг. Он неловко отстраняется, но она его игнорирует.
— Вы ведь все знаете игру «Lupus in Fabula»? Хорошие игроки, жители деревни, должны вычислить внедрившихся волков и убить их, прежде чем те всех сожрут. Каждую ночь игроки закрывают глаза, и «оживают» только волки, выбирая, кого прикончить. Моя игра… похожа на эту.
Что это, черт возьми, значит?
— Она ведь не такая психопатка, как Аполлон, и не попытается нас убить, как он пытался нас повесить? — восклицает Гермес.
Моя рука инстинктивно ложится на пистолет на боку.
— Нет, я не такая сумасшедшая, как мой кузен, — тут же успокаивает она нас. — Никого волки не загрызут. Вам нужно просто следовать моим правилам и помалкивать.
— Лиззи, но я не могу. У меня нарколепсия: если я закрою глаза дольше чем на минуту, я засну, это патологическое, — протестует Лиам.
Зевс хватает его за плечо и наклоняется, чтобы что-то шепнуть на ухо, после чего кивает сестре, призывая продолжать.
— Вы должны все закрыть глаза. Никто не имеет права открывать их, пока я не коснусь его, проходя среди вас. Понимаете, эта игра основана на кропотливом наблюдении за остальными. Мы бы никогда не смогли сыграть в неё раньше, когда только познакомились, потому что я не смогла бы довести до конца даже один раунд.
Гермес рядом со мной нетерпеливо ерзает: — Ладно, но в чем вообще суть? Что случается, когда ты касаешься нас и мы открываем глаза?
— Я дам вам шанс осуществить желание, которое вы таите внутри и в котором не можете признаться. Никто из присутствующих не сможет подсматривать, в крайнем случае — услышать, если вы будете слишком шуметь. Для других же слова не понадобятся — только действия.
— И как ты узнаёшь, какие желания у присутствующих? — спрашиваю я, перебивая её.
Гера улыбается мне. — Если ты тихий человек и всегда держишься в стороне, это помогает наблюдать за остальными куда внимательнее. Пока Гермес шпионит за людьми, чтобы узнать, что они делают, я слежу за ними, чтобы понять, чего они не делают, хотя очень бы хотели. — Она делает глоток пива. — Некоторых из вас я знаю как свои пять пальцев, других прочесть труднее, но, думаю, я кое-чему научилась. Я попробую, хотя не исключаю, что всё может закончиться пшиком.
— Предупреждаю: мы с Гапи на службе и не можем закрыть глаза, как остальные, — говорит мой брат.
Гера пожимает плечами. — Ладно. Только не мешайте мне.
Прежде чем он успевает что-то возразить, она поворачивается к нему спиной и обращается к игрокам: — Итак, все закройте глаза. Наступила ночь, и жители деревни ложатся спать. Спят все до единого, но двое скоро смогут проснуться…
Гера проходит за спинами своих кузенов и братьев и останавливается позади Зевса. Она касается его плеча, и он тут же распахивает глаза, выпрямившись, словно по тревоге.
Затем другой рукой Гера касается Лиама.
— Просыпаются те, чья любовь всё еще полна неопределенности, — объявляет она. — Два человека, которые питают чувства, о которых им до сих пор трудно сказать вслух. И прямо сейчас у них есть возможность сделать это, если они того пожелают.
Лиам и Зевс — самая невероятная пара из всех возможных, и именно поэтому они могли бы быть идеальными.
Лиам смотрит на Зевса, который, в свою очередь, сидит, опустив голову. Пожалуй, он самый неуверенный из них двоих.
— Здесь? Перед всеми? — шепчет Лиам в нерешительности. Я, сидя рядом, едва слышу его, что уж говорить о тех, кто сидит дальше.
— Я даю тебе толчок к осуществлению возможного желания. Ты этого хочешь? — подгоняет его Гера. — Хочешь освободиться от того, что чувствуешь? Или хочешь закрыть глаза и продолжать жить каждый день в неопределенности? В тупиковой ситуации?
Зевс продолжает смотреть вниз, его руки сжаты в кулаки, он теребит их в плену нервного тика.
— Я… — из уст Лиама вылетает еще один слабый шепот. Кажется, он подбирает слова. — Обычно я мастер слова, вспомни хотя бы те две сотни стихов, что я написал. Но в этот момент…
Рука Зевса дергается в поисках руки Лиама, и тот помогает ему, протягивая свою. — Нет, не ты должен говорить. А я, — его голос звучит громко, хоть и дрожит, чтобы все присутствующие могли четко его слышать.
Гермес, справа от меня, слегка подпрыгивает на месте. — О да, наконец-то.
— Зевс, ты уверен? — спрашивает Лиам.
— Для меня это трудно, — признается тот. — Я не умею выражать свои чувства словами. Я не могу ответить даже матери, когда она говорит, что любит меня. Это так… невыносимо, этот эмоциональный блок мучает меня с самого детства.
— Тебе не обязательно бороться с этим прямо сейчас, перед всеми. Маленькими шагами… — начинает Лиам. Затем он смотрит на инвалидное кресло. — Прости.
Зевс в ответ улыбается ему.
— В первый раз, когда мы познакомились, мы были на Олимпе, после встречи Хейвен и Хайдеса. Кронос был в ярости. Ты спросил меня, есть ли у нас, кузенов, какой-то плод, к которому мы особенно привязаны. «Типа, ну не знаю, груши?» — он цитирует вопрос по памяти, даже подражая интонации Лиама.
У него вырывается короткий смешок.
— С того момента ты начал называть меня «господин Зевс» и обращаться ко мне на «вы». Это было забавно, потому что я намеренно сохранял отстраненность, и это заставляло тебя думать, что со мной нужно использовать формальный тон. Но чем больше проходило времени, тем сильнее я желал, чтобы ты видел во мне то же, что видел в других: кого-то более близкого, менее далекого. Я желал слышать, как ты произносишь моё имя, обращаешься ко мне на «ты» и касаешься моей руки. Я желал, чтобы ты шутил со мной так же, как с Посейдоном и Гермесом. Я желал, чтобы ты перестал смотреть с восхищением на Афину, и хотел в клочья изорвать все те прекрасные стихи, что ты написал для неё. Я желал, чтобы тебя больше никто не отчитывал за ту херню, что ты нес, потому что меня она заставляла смеяться от души и скрашивала мои дни. Я желал, чтобы в столовой Йеля твой взгляд падал первым делом на меня.
Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, сама того не замечая. Не думала, что Зевс способен на такую нежность.
— Я угрюмый, холодный, слишком прямолинейный, иногда бесчувственный и бестактный. А ты всегда солнечный, добрый и ласковый со всеми. Я не могу заставить тебя смеяться, потому что я не душа компании, и не думаю, что со мной тебе когда-нибудь будет так же весело, как с другими. Мне даже стало невозможно защитить тебя физически… — Зевс делает глубокий вдох. — Но по ночам я засыпаю с желанием, чтобы поскорее наступило утро, и я мог встретить тебя, а когда мы вместе, я желаю, чтобы миг нашей разлуки никогда не наступал. Достаточно ли этого, чтобы я стал для тебя чуть менее неприятным и чуть более близким?
Лиам сидит с открытым ртом. Если бы не темнота, я уверена, что увидела бы его пунцовые щеки. Его глаза сияют — знак счастья, которое невозможно игнорировать, и он начинает говорить:
— Прежде чем продолжить, я должен быть честен с тобой, — он выставляет ладони вперед. — По ночам я засыпаю с желанием, чтобы наступило утро, и я мог позавтракать. Я люблю поесть больше всего на свете и превыше любого человека, прости.
Губы Зевса растягиваются в улыбке во все тридцать два зуба. — Всё в порядке, не волнуйся, Лиам.
