Душа для возрождения (ЛП) - Рейн Опал
Во второй раз он проклинал их еще сильнее. Все то время, пока они ощупывали его изнутри, он рассказывал им, как убьет их, съест, выпотрошит и заставит смотреть, как он, в свою очередь, играет с их внутренностями.
После этого его оставили в покое.
Инграма раздражало, что к нему не прислали эту самку, чтобы он мог хоть на что-то отвлечься, пока сидит и страдает.
Только когда его туловище зажило на следующий день, ее ввели внутрь — снова со шваброй и ведром. Он знал, как они называются, только потому, что она попросила помыть их перед тем, как продолжить.
Он многому у них учился: новым словам и инструментам, а также тому, как называются части его тела.
Ее звали Эмери. Он понятия не имел, означает ли это имя что-то, как его собственное.
Она больше не опасается смотреть на меня, — подумал он, хотя и знал, что она по-прежнему предпочитает этого не делать по какой-то своей причине.
По крайней мере, на этот раз в ее взгляде не было… сочувствия. Хотя, возможно, это не совсем так. Он все еще замечал его отблески в ее глазах, но это было не так интенсивно, как в первый раз, когда ее прислали убирать эту комнату.
Возможно, потому, что на нем больше не было видимых ран.
Он исцелился, он был силен и боролся за освобождение каждое мгновение своего заточения. Если бы не обвивающие каждую конечность веревки, включая поясницу и плечи, он был уверен, что смог бы оторвать себе конечность, лишь бы сбежать.
Инграм отделил бы себе голову, будь у него такая возможность, чтобы потом исцелить всё тело целиком. Тогда бы он стал свободен, вместо… этого.
Эмери выглядела более отдохнувшей, чем в их прошлую встречу, но черты ее лица часто напрягались и выражали усталость, прежде чем она вновь обретала какую-то волю к действию. Например, когда она с силой шлепала шваброй прямо по луже у его колен.
Он издал глубокое, рокочущее рычание.
— Ой, да замолчи ты, — огрызнулась она; ее голубые глаза метнулись от работы к его черепу. — Рычи, скалься и устраивай истерики сколько влезет, но я должна это сделать.
Инграм и вправду затих. Он попытался наклонить голову; его зрение грозило смениться на темно-желтое. Но оно осталось багровым, и он начинал забывать, как выглядел фиолетовый цвет его обычного зрения.
Он не видел его уже несколько дней, созерцая лишь красный цвет своего гнева, синий — своей печали и белый — своего страха и боли.
— Зачем вообще утруждать себя уборкой пола, если позже я его все равно испачкаю? — спросил он с оскалом; в его голосе, как обычно, звучал утробный бас. — Это бессмысленно.
Она вздрогнула, вероятно, не понимая, зачем он вообще заговорил с ней. Если не считать нечленораздельного бульканья ярости, когда его вскрывали, она была единственным человеком, с которым он заговаривал по своей воле.
И это был всего лишь второй раз.
Но Инграм хотел знать, в чем смысл всего этого. Зачем вообще убираться? Пусть пол будет залит морем его крови. Он хотел, чтобы она прилипала к подошвам их обуви, чтобы они помнили о нем, куда бы ни пошли, помнили о том, что они с ним сделали. И чтобы, когда он наконец придет за ними, они понимали, за что он разрывает их пополам.
Ее бледно-розовые губы сжались в тонкую линию, а затем она расслабила их. В конце концов она вздохнула.
— Не то чтобы мне хотелось это делать, — прошептала она. — Я не хочу иметь к этому никакого отношения.
— И тем не менее, ты здесь, помогаешь им, — ответил он, стремясь вывести ее из равновесия. Он рванулся вперед, чтобы загреметь цепями — желая, чтобы они лопнули, и он смог наброситься на нее. Кроме подергивания мышцы на щеке, она никак не отреагировала. — Ты смотришь точно так же, как смотрят остальные.
Она присутствовала вчера, стояла там, пока они во второй раз вонзали в него свои пальцы. Он не видел ее лица, но чувствовал ее запах. По крайней мере, до того, как его нос забился его собственной кровью, лившейся из всех отверстий в черепе!
— Я не хочу, — проворчала она, отворачиваясь от него и полоская швабру в ведре, чтобы продолжить. — Ты, вероятно, мне не поверишь, но я против того, что они с тобой делают. Это неправильно. Ни одно существо этого не заслуживает.
Она лжет. Она обязана лгать.
У нее был выбор — находиться в этой комнате с ним или нет, следовать их приказам, быть частью этой ужасной человеческой армии. Она выбрала быть здесь, а значит, выбрала позволить этому случиться с ним.
Все эти люди предпочли стать презренными, мерзкими существами.
Они не имеют права называть меня монстром. И он устал от того, что они его так называют.
— Если бы это было правдой, — начал он тихо, придав голосу максимально мрачный тон, — то ты бы освободила меня. Ты бы не позволила этому повториться.
Ее голова поникла, а плечи опустились.
— Я бы попыталась, если бы знала, что это увенчается успехом, — она снова посмотрела на него, на этот раз с жесткостью в ледяных глазах. — Но этого не случится. Снять с тебя цепи и веревки достаточно просто, но ты тут же окажешься ровно там же, где находишься сейчас. Коридоры тесные, и ты не знаешь выхода. Они найдут новый способ поймать тебя.
— Ты думаешь, я позволю поймать себя второй раз? — спросил он, но понимал реальность лучше, чем она.
Скорее всего, она была права.
Если они причинят ему боль, они могут снова довести его до состояния безмозглой ярости. Тогда он будет рыскать по этим коридорам, пока не перебьет всех в поисках их мяса. Или же он ранит кого-то при побеге, и восхитительный запах крови превратит его нутро в бездумный, всепожирающий голод.
И все же он бы предпочел иметь возможность попытаться. Ему хотелось бы убить как можно больше из них, прежде чем его прикуют к этой комнате во второй раз. Возможно, его когти нашли бы ту другую самку с голубыми глазами и шрамами — это принесло бы ему несомненное удовольствие.
Глаза Рен были холодными. Совсем не такие, как у Эмери. Они были темно-синими, как океан, который он видел издалека. Однако дело было в том, как именно они на него смотрели: словно он был маленьким, ничтожным и омерзительным.
У Эмери глаза были холодного цвета, но даже он замечал теплоту в ее взгляде — даже когда она обращала их на него.
Возможно, это было единственной причиной, по которой он решил заговорить с ней.
Шепотом она добавила:
— Если я отпущу тебя, ты, скорее всего, убьешь единственного человека, которому действительно не наплевать на твою боль. А потом найдешь кого-то другого, кто будет вытирать твою кровь, кого-то, кто из кожи вон вылезет, чтобы усилить твои страдания.
Ему снова захотелось наклонить голову.
Усилить мои страдания? Его взгляд нашел древко ее инструмента для уборки, а затем он скользнул им по ее обтянутой плотной одеждой фигуре.
Правда в том, что она никогда не пыталась причинить мне боль.
В отличие от некоторых стражников, которые заходили сюда, посмеиваясь и тыкая в его израненное тело. Они подначивали друг друга, проверяя, кто испугается первым.
Эта самка никогда не стремилась намеренно причинить ему вред.
Он размышлял об этом, пока она убиралась в меру своих сил. Он все еще не доверял ей, но какая-то странная его часть забеспокоилась, когда она направилась к двери, собираясь уйти.
Она была развлечением. Она была надеждой на то, что он сможет убедить ее отпустить его.
Я не хочу быть один.
Когда она была здесь, ему не приходилось вспоминать о том, что они с ним сделали и продолжали делать. Ему не приходилось тонуть в жалости к самому себе или оплакивать потерю своего собрата.
Инграм думал об Алероне каждую секунду своего одиночества в этой комнате, жалея, что тот покинул его в этом мире. Что тот умер и заставил Инграма совершить эту глупую, идиотскую ошибку.
Будь Алерон жив, они бы вместе бродили по лесу. Он был бы… несомненно счастлив.
Вместо этого его разум представлял собой постоянный водоворот душевных мук — и он начинал получать удовольствие от физической боли, потому что она отвлекала его от горя.
