Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел
И всей душой надеялся, что она правда.
Потому что до смерти у него оставалось всего сорок семь секунд.
За эти мгновения он заново прожил лишь три воспоминания.
Самые прекрасные в его жизни.
Настолько прекрасные, что ему было всё равно, как мало времени ему дали, чтобы увидеть их снова. Даже одной секунды каждого из этих счастливых мгновений хватило бы.
Первое — Гапи играет на пианино после воскресного обеда, а вся семья сидит на диване и молча слушает. Потом все встают, хлопают и свистят, будто находятся в театре.
Второе — момент, когда он впервые увидел Афродиту.
Его невероятно умную и невероятно красивую Дейзи.
Каждое воспоминание, связанное с ней, было высечено в его памяти до мельчайшей детали. Он не смог бы забыть даже цвет одежды, которая была на ней.
Но их первая встреча на той террасе…
Боже, как нелепо и совершенно неэлегантно она подошла к ним.
И те голубые глаза, полные света и доброты, которые бесстыдно его разглядывали.
Она была ангелом.
И одновременно — маленьким вредным демоном, который сиганул с балкона, лишь бы его уволили.
Третье и последнее воспоминание было о Лайвли, которые к тому времени стали для него второй семьёй.
Он вновь пережил ужин, который Аполлон приготовил в своём зале, и тот час чистой беззаботности и покоя, который они позволили себе.
Наконец-то все вместе, впервые за столько времени.
И тогда Тимос поклялся себе, что сделает для них всё.
Спасёт каждого.
От первого до последнего.
Никто не умрёт.
Если потребуется, он отдаст жизнь за эту операцию — не только потому, что был агентом ЦРУ и это был его долг, но потому, что любил каждого человека в той комнате.
Гермес занял в его сердце особенно много места.
Дерзость и неуёмность были его главными чертами; неудержимый, он расталкивал всех локтями и пробирался вперёд, пока не занимал всё свободное пространство в сердце любого, кто оказывался рядом.
Когда Тимос поднял ноги с клетки, к которой был прикован, он думал именно о них.
Думал о том, сколько жизни успел прожить — с её тёмными мгновениями и самыми светлыми.
Тимос никогда не хотел умирать.
Он не был неблагодарен жизни. Напротив: сколько бы злости в нём ни было, он всё равно продолжал идти вперёд с высоко поднятой головой.
Он ни на секунду не пожалел, что остался в хранилище.
Точно так же, как принял бы ту пулю вместо Афродиты, окажись он на крыше в ту ночь, он принял бы на себя всё зло этого мира вместо Гермеса и любого другого из своих братьев.
Бомба взорвалась, как и было обещано, уничтожив всё хранилище Пандоры и сравняв с землёй последнюю жестокую игру Титанов, поставив точку в этой греческой трагедии.
Трудно определить, когда именно произошло то, о чём будет рассказано дальше.
Нельзя сказать, случилось ли это за миг до смерти или уже после неё.
Невозможно понять, была ли это галлюцинация, рождённая человеческим страхом, или что-то настоящее — надежда на то, что в конце всего действительно что-то есть.
Каково бы ни было объяснение, Тимос увидел пустоту.
Непроницаемую тьму.
Полную противоположность тому ослепительному свету, о котором так любят говорить, когда речь заходит о смерти.
А потом эта тьма начала заполняться светящимися точками.
Он почувствовал, как чьи-то губы мягко касаются его скулы там, где была вытатуирована «X».
Его отец.
Ощущение тут же исчезло, а перед ним возникло лицо.
Знакомые голубые глаза.
Очень светлые волосы — но короткие, до плеч, как ей всегда хотелось и как ей всегда запрещали их стричь.
Маргаритка, застрявшая между прядями.
Улыбка, полная любви.
И тогда наступил покой.
Тот самый, который ощущаешь в детстве, когда ждёшь родителей после школы, а они всё не приходят.
Смотришь, как одноклассники уходят, держась за чью-то руку, и начинаешь думать, что родители про тебя забыли.
А потом они появляются.
Бегут к тебе запыхавшиеся, извиняются за опоздание.
Подхватывают на руки, обнимают и уносят домой.
Вот и он почувствовал такое же облегчение.
Уверенность, которая приходит, когда кто-то всё-таки приходит за тобой.
Берёт на руки.
Вытирает слёзы.
И ведёт домой.
Он был дома.
Неважно, была ли это всего лишь галлюцинация, созданная мозгом, чтобы сделать последние мгновения менее страшными, или настоящая встреча после того, как всё закончилось.
И кто знает, заметил ли кто-нибудь той ночью, как ярко светили звёзды.
Маленькие светящиеся точки, указывающие ему дорогу домой.
Тим ответил на её улыбку и прошептал Афродите:
— Привет, любовь моя. Остальные тоже передают тебе привет, знаешь?
Глава 69. НАЧАЛО ВСЕГО ВРЕМЕНИ МИРА
Надежда — единственное, что осталось в ящике Пандоры, — продолжает быть рядом с людьми даже в самые тёмные времена.
Лав
Когда я выхожу из внедорожника, не отрываю глаз от асфальта под ногами. На мне чёрные туфли на каблуках, которые ужасно жмут, и такого же цвета костюм, сидящий слишком тесно.
А может, всё просто кажется таким неудобным, потому что именно в этой одежде я пришла на похороны брата.
Я помогаю выйти и маме, Эльпиде, подставляя ей руку. У неё тёмные круги под глазами и болезненно-бледная кожа; последние три дня мне приходилось буквально заставлять её есть, а когда наконец удалось поднять с постели, я сама её вымыла.
Над нами ясное небо, и я на несколько секунд задерживаю взгляд на его чистой голубизне. У крыши церкви впереди висит одно-единственное облако.
Перевожу взгляд — и вижу их. Там, у входа, наверху лестницы, ведущей к деревянным дверям. Гермес и Аполлон ждут меня в пиджаках, брюках и галстуках. У одного волосы распущены и убраны за уши, у второго — привычный беспорядок из кудрей.
Они тут же спешат навстречу.
— Мы сами, Лав. Не напрягайся, — говорит Гермес. — Доброе утро, госпожа. Можно?
К маме он обращается по-гречески.
Она несколько секунд смотрит на них широко распахнутыми глазами, потом отпускает мою руку и опирается сразу на обоих братьев. Они помогают ей подняться по ступеням, а я иду следом.
Аполлон отпускает её только затем, чтобы придержать двери и пропустить нас. Закрыв их, он идёт за мной. Я чувствую, как его высокая фигура возвышается у меня за спиной — защитный ангел, от которого исходит тепло и поддержка. Даже когда между нами есть расстояние, я всё равно ощущаю его объятия, надёжные и крепкие.
Я замираю, увидев, что творится впереди.
Они уже все здесь.
Лайвли, Лиам, Локи, Хелл и Эрос.
Аполлон подходит ближе.
— Мы подумали, что ты приедешь раньше. Не хотели, чтобы ты хоть секунду была одна.
За последние дни я выплакала столько слёз, что сложно поверить, будто в моём теле вообще осталась жидкость. Но та, что сейчас скатывается по щеке, — не от боли.
От благодарности.
Мы идём к первому ряду скамеек, предназначенному для ближайших родственников. Гермес усаживает маму, а я устраиваюсь рядом. Остальные молча занимают места позади нас.
Прежде чем Гермес и Аполлон уходят к ним, я останавливаю обоих.
— Можете сесть здесь, со мной?
— Я надеялся, что ты попросишь, — шепчет Аполлон.
Стоит почувствовать его тело рядом, и мне достаётся секунда чистого, прохладного облегчения. Щедрый глоток кислорода.
Мама тихо зовёт меня и кивает на двух Лайвли рядом.
— Это те двое, ради которых Тимми отдал жизнь, — подтверждаю я. — Гермес и Аполлон.
Она кивает.
Ей рассказали всё, как произошло, и мама ни разу — ни единого мгновения — не обвинила их. Она поняла поступок сына, оплакала его и не затаила ни капли злости на Лайвли, которым пришлось пройти через ту смертельную игру в хранилище.
Когда мы все встретились на пляже, ЦРУ уже переворачивало остров вверх дном. Врачи осматривали каждого, проверяя травмы и возможные последствия.
