Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел
Комната Кроноса, которая не интересует Урана?
Внезапное любопытство отвлекает меня и приглушает непрерывный шум в голове.
Мы пересекаем гостиную и сворачиваем в один из двух коридоров — тот, что находится напротив столовой, ставшей свидетелем стольких обедов и ужинов, полных драм и летящих через стол столовых приборов.
Проходим мимо библиотеки — небольшой комнаты, забитой старыми пыльными книгами, — затем минуем кабинет Кроноса и наконец добираемся до места.
И тогда я понимаю.
Музыкальная комната.
Лав неуверенно нажимает на ручку и отступает в сторону, позволяя мне войти первым.
Это просторная, светлая прямоугольная комната с голубыми стенами и потолком, сплошь покрытым картинами на мифологические сюжеты. На них изображены персонажи, связанные с музыкой, в том числе сатиры; особенно выделяется Марсий, нашедший флейту Афины и вызвавший Аполлона на музыкальное состязание, в котором потерпел поражение.
Сам Аполлон тоже изображён на большой фреске — ведь именно он по преимуществу является богом музыки и искусств. Художник запечатлел момент, когда Гермес дарит ему лиру, которой суждено стать одним из его символов.
В углу комнаты стоит скрипка, на которой любил играть Кронос.
В другом месте — целая коллекция гитар, классических и электрических.
А в центре — белоснежный блестящий рояль.
Лав обходит его по кругу, словно перед ней старый друг, который когда-то предал её, а теперь просит прощения. Она изучает инструмент так, будто решает, заслуживает ли он ещё одного шанса.
— Лав?
Она останавливается перед банкеткой, достаточно широкой для двоих, и садится на самый правый край. Осторожно поднимает крышку и долго смотрит на чёрно-белые клавиши.
— Я знаю, что ты играешь, — произносит она спустя мгновение.
— По-настоящему хорошо — только на гитаре. На скрипке могу что-нибудь изобразить, а на пианино играю посредственно.
— Я хочу сыграть для тебя, — выпаливает она шёпотом и быстро бросает на меня взгляд. — Но мне нужно, чтобы ты мне помог.
Внутри меня что-то растёт.
Чувство со вкусом самой чистой, безграничной радости.
Такой радости, какую испытываешь, когда человек, в которого ты влюбляешься, доверяет тебе настолько, что готов разделить с тобой даже собственную боль.
Я встаю у неё за спиной, возвышаясь над её миниатюрной фигурой. Упираюсь обеими руками в рояль, заключая её между своих рук.
— Посмотри на меня, — шепчу я.
Наши взгляды встречаются, и я снова чувствую, как краснею: настолько она красива и настолько сильное желание читается в её глазах.
— Аккомпанируй мне, — добавляет она.
Понятия не имею, что именно она имеет в виду. Что это вообще значит.
Но я сделаю.
Что бы она ни имела в виду, я сделаю это, последую за ней, даже не тратя времени на вопросы.
Она не играла с тех пор, как умер её отец, и это маленький и одновременно огромный шаг, свидетелем которого я хочу стать. И меньше всего на свете хочу помешать ей хотя бы одной ошибкой.
Из-за её плеча наблюдаю, как она проводит указательным пальцем по клавишам.
Ласкает рояль так, словно перед ней самая драгоценная вещь на свете, с благоговением и уважением, которые я прекрасно понимаю.
С той же любовью, которую сам испытываю к гитаре и её струнам.
Когда она начинает, первая нота разносится по комнате — одинокая и нежная.
Но Лав вздрагивает, словно прогремел оглушительный взрыв.
Я тоже сажусь на банкетку, только поворачиваюсь к ней. Кладу одну руку ей на спину, другую — на бедро и слегка сжимаю.
Лав шумно выдыхает.
— Если будешь меня трогать, пока я пытаюсь сосредоточиться, можешь быть уверен: я вообще ничего не сыграю.
Я невольно ухмыляюсь, убираю руки и поднимаю их в знак капитуляции.
— Ладно, играй сколько хочешь. А потом я подумаю о том, как сорвать с тебя одежду.
Лав показывает мне язык, затем берёт ближайшую к ней мою руку и начинает распоряжаться ею по своему усмотрению.
Будто моя ладонь — ещё один музыкальный инструмент.
Просит держать её расслабленной, но в то же время достаточно собранной, чтобы пальцы могли нажимать клавиши.
Не знаю, как именно это происходит, но мы начинаем играть вместе.
Причём очень странным образом.
Потому что Лав играет через мою руку.
Она сама не касается клавиш — двигает моими пальцами.
Я нажимаю клавиши инструмента, узнавая каждую извлекаемую ноту, но не понимаю, известная ли это мелодия или она сочиняет её прямо сейчас.
Я знаю немало классической музыки, и всё же эта соната мне совершенно незнакома.
Знаю только одно: мне нравится, как Лав играет через меня.
Будто так ей немного меньше больно.
Будто я могу стать её щитом от мира, защитой от боли, от всего, что причиняет ей страдания и мучает её.
Я наклоняюсь к ней и касаюсь губами мочки её уха, на несколько секунд замирая.
— Не знаю, что это, но звучит потрясающе.
— Тебе нравится?
— Paíxe gia ména, Agápi. — Сыграй для меня, Лав.
Провожу губами по её уху, затем спускаюсь к тёплой, благоухающей шее. Осторожно прижимаюсь к коже губами и целую её, пока она не издаёт тихий стон, пока не запрокидывает голову и не закрывает глаза.
Лав отпускает мою руку.
И начинает играть сама.
Её тонкие смуглые пальцы летают по клавишам так легко, что кажутся почти невесомыми.
Лав играет с закрытыми глазами, пока я покрываю поцелуями её кожу.
С каждым прикосновением моих губ к её шее в движениях её пальцев словно становится всё больше страсти.
Она произносит моё имя.
Нежно.
Почти благоговейно.
Произносит его так, словно поёт, словно моё имя — слова песни, которую она исполняет руками.
Она невероятно талантлива.
Она потрясающая.
Она прекрасна.
Самое прекрасное, что когда-либо видели мои глаза.
Самая красивая женщина на свете играет для меня и произносит моё имя, пока я целую её шею.
Она не ошибается ни в одной ноте.
Мелодия течёт плавно, безупречно, словно она никогда и не прекращала играть.
Это у неё в крови.
Этого у неё не отнять.
— Eísai polý kalí, — шепчу я у изгиба её шеи. — Ты невероятно хорошо играешь.
Она улыбается, всё ещё запрокинув голову и прикрыв глаза, и одними губами произносит: «Спасибо».
В тот миг, когда её пальцы замирают и я понимаю, что она закончила, я тоже останавливаюсь.
Лав жадно хватает ртом воздух, её грудь неровно поднимается и опускается. Я пытаюсь скрыть собственные эмоции, хотя боюсь, что это бесполезно: щёки горят. Наверное, я раскраснелся как ребёнок.
Без всякого предупреждения Лав набрасывается на меня.
Одним плавным движением она усаживается ко мне на колени и обвивает руками мою шею. В мгновение ока её губы с силой обрушиваются на мои в таком яростном поцелуе, что у меня перехватывает дыхание.
Она размыкает мои губы, проникая языком, и прижимается бёдрами к моему возбуждённому телу, медленно и ритмично двигаясь. Мне не хватает воздуха, нужно отстраниться, но я не решаюсь оттолкнуть её, не решаюсь протестовать или даже пошевелиться.
Я выдержу.
Столько, сколько ей будет нужно.
Через несколько секунд Лав прерывает поцелуй и тяжело дышит у самых моих губ, не открывая глаз. Наше дыхание смешивается, мы оба пытаемся отдышаться.
— Я убью любого, кто хотя бы попытается к тебе прикоснуться, — шепчет она. — Никто больше никогда не причинит тебе вреда. Никто даже не посмеет произнести твоё имя, чтобы оскорбить тебя.
Я улыбаюсь, растроганный.
Я знаю, что она способна на это.
Обхватываю её за ягодицы, притягивая ещё ближе, и целую в кончик носа.
— Я уже говорил тебе, что ты невероятно привлекательна, когда включаешь защитницу?
— Нет. Только когда я угрожала тебя пристрелить.
Прикладываю ладонь к сердцу, изображая приступ.
— Ох, вот это действительно было возбуждающе.
Она тихонько смеётся, а потом целует меня в кончик носа, повторяя мой недавний жест.
