Изабелла. Королевское сердце - Фальконер Колин
А тот наслаждается моментом. Наконец он подчинил себе короля!
— Надо продолжать эту войну, — говорит Эдуард. — Если остановимся сейчас, Брюс получит свою корону, и Шотландии нам не видать.
— Одиннадцати тысяч трупов вам мало? — кричит на него Ланкастер.
— Нельзя позволить им победить.
— А мы и не позволяли. Ты позволил!
Эдуард сутулится на троне, поникает плечами, как если бы из его тела вдруг исчезли все кости и осталась безжизненная плоть и половина сердца.
— Я никогда не хотел с вами враждовать, Эдуард, — говорит Ланкастер. Его длинные рукава шелестят, соприкасаясь с бархатными полами камзола, когда он прохаживается перед парламентариями, как павлин перед самкой. — Но ведь вы планировали обратить свою победоносную армию против меня, не так ли? Хотели победить шотландцев только затем, чтобы одолеть собственного кузена? — Он качает головой, и вид у него больше разочарованный, чем сердитый. — Но вы — не ваш отец, не Эдуард Длинноногий. Вы слабы, глупы и легко поддаетесь убеждению.
Эдуард вздрагивает, как от пощечины, пытается сохранить самообладание. Стискивает кулаки так, что костяшки пальцев белеют.
— Вы заставили меня преклонить перед вами колени в Вестминстере. Зачем? Чтобы быть прощенным за вполне законное деяние. Я бы убил Гавестона еще раз, если бы мог. Казнил, как предателя, только ради удовольствия послушать, как эта сука будет скулить!
Теперь и Уорвик вскакивает с места — тот, кого всегда что-то возмущает и кому всегда есть на что жаловаться.
— Вы привели нас к сокрушительным военным поражениям, а казну — к банкротству. Мы требуем наведения порядка в государственных финансах, а также ограничиваем королевские расходы десятью фунтами в день.
— Десятью фунтами! — Теперь и Эдуард на ногах. — Да я собак на это не прокормлю!
— Заведите собак помельче, — отвечает Ланкастер.
Эдуард не смеет возражать. Он более не правит Англией, только формально оставаясь королем. Теперь Ланкастер — регент, хоть его никто и не назначал.
Назавтра, после Дня святого Сатурнина, прибывает гонец из Франции. Король Филипп умер. Изабелла знала, что он болеет, но такого не ожидала. На похороны она уже не успевает, да и пересекать пролив в это время года нежелательно. И Эдуард говорит, что нуждается в ее помощи: нужно что-то решать с баронами.
Она почему-то представляет себе Жака де Моле, который сидит, скорчившись, как горгулья, на крыше королевского дворца и хохочет. Умирая, он проклял потомков Филиппа до седьмого колена. Знать бы, какое наказание отмерено ей самой…
Трудно поверить, что отца больше нет. Но это правда лишь отчасти — он здесь, с нею, ежедневно, грозит длинным пальцем со словами: «Вы его полюбите, вам ясно? Будете любить его, служить ему и слушаться во всем. Это ваш долг передо мной и Францией. Я понятно выражаюсь?»
Эдуард делает все, чтобы добиться снятия анафемы, наложенной Уинчелси на Гавестона. Новый архиепископ Рейнольдс трудится в этом направлении, но это непросто и стоит денег. Эдуард говорил, что не похоронит друга, пока за него не отомстит, но здравый смысл перевешивает. Не держать же разлагающееся тело в часовне мужского монастыря в Оксфорде вечно!
Гавестона решено похоронить в Лэнгли. Прекрасный день для такого «возвращения домой»: вороны сидят на деревьях, похожих на скелеты, и повозка с гробом ползет по лужам замерзающей грязи. Сопровождающие монахи забрызганы ею до пояса. Интересно, сколько заплатили их ордену?
Эдуард остается с ним в эту ночь: «Чтобы Перро не пришлось спать одному». Из своего окна она видит мерцающие в часовне свечи, а в один момент слышит плач, перекрывающий завывания ветра. Неужели это Эдуард? Так еще никто не любил… «Это должна быть я! Хочу, чтобы так любили меня!»
На следующий день — похороны, и присутствует много сиятельных вельмож: Пембрук, оба Диспенсера и даже Херефорд, в числе прочих перевозивший Гавестона в Уорвик-касл. Курильницы так чадят, что трудно рассмотреть присутствующих. Изабелла насчитала, помимо архиепископа, еще четырех епископов, тринадцать монахов, пятьдесят рыцарей и лорда-мэра Лондона. Приехали и Мортимер с женой. Она ощущает на себе его пристальный взгляд. Почему он смотрит? Что у него на уме?
Ланкастер и Уорвик обращают на себя внимание своим нарочитым отсутствием.
Поминальную мессу по Гавестону сегодня служат во всех церквях страны. Это наверняка обошлось дорого, но Эдуарду плевать. Он ни в чем не отказывал Гавестону при жизни. Смерть ничего не меняет.
Наворачиваются слезы, и Изабелла чувствует, что больше не может сдерживаться. Пытается откашляться, но в горле стоит комок. Слезы текут по щекам. Эдуард вопросительно поглядывает на нее. Думает, она плачет по Гавестону.
По отцу Изабелла не проронила и слезинки. Может, потому, что до сих пор надеется, когда приедет в Париж, увидеться с ним — суровым, угрюмым, единственным, на кого в этом мире можно положиться. Старший брат Людовик теперь король, хотя дядюшка Валуа все за него решает, пока племянник развлекается игрой в мяч.
Покрытый золотой парчой гроб опускают в могилу. «То еще зрелище! Я рыдаю. Монахи поют. Эдуард стоит на коленях, и его плечи вздрагивают. И вся Англия на нас смотрит. Господи, что о нас подумают?»
В Лондон она возвращается в своем экипаже, трясущемся по грязным дорогам. Фрейлины вскрикивают при каждом толчке и попадании в рытвину. Изабелла смотрит в окно на мокрый голодающий мир. Люди, больше похожие на привидений, бродят по полям в поисках пропитания. Дожди уничтожили осенний урожай и идут до сих пор. На краю затопленного поля лежит корова со вздутым животом, чуть поодаль — другая. Смотреть дальше нет сил. Изабелла задергивает занавески и отдается тряске.
«Сегодня все видели мои слезы. Одного раза хватит. Больше я слабости не покажу».
Она смотрит на Элинор Диспенсер, вздрагивающую на каждой кочке.
«У вас есть свои обязанности, сударыня, — шепчет Филипп. — И вы знаете, что делать».
«Но что, если я вас подведу?»
«Не подведете».
«А если я не сумею сделать так, чтобы Эдуард меня полюбил?»
«Любовь — ничто. Вы — моя дочь. Вы рождены не для того, чтобы волноваться по поводу любви».
«Но так не честно! Вы знаете, что такое любить, я видела вас на похоронах мамы. И посмотрите на Эдуарда! В церкви он задыхался от горя. Каково это — любить так сильно?»
«Главное — помните о своем долге».
— О моем долге…
— Ваше величество, что вы сказали? — спрашивает у нее Элинор.
Изабелла понимает, что произнесла эти три слова вслух. И качает головой.
— Ничего.
«Долг… Неужели мне не суждено ничего другого? Хотя на что я жалуюсь? Он не груб со мной. Но если я умру, велит ли Эдуард накрыть мое тело золотыми покровами и закажет ли заупокойную мессу во всех церквях Англии? И будет ли рыдать на моей могиле, как дитя? Как это было на похоронах Гавестона.
Он мне больше брат, чем муж. Приятный собеседник, но никогда — ни поцелуя, ни объятий, и ко мне в кровать он приходит только ради продолжения рода, как добрый христианин, а не как страстный супруг».
И опять она себе обещает: однажды она завоюет его сердце. И он будет любить ее, как она любит его. Невыносимо было бы прожить жизнь и так и не узнать, каково это — быть на месте Гавестона, когда тебя боготворят.
Глава 23
Ланкастер в зените славы. Эдуард у него под каблуком. Сейчас он нуждается в Изабелле, и она запомнит этот период как лучший в их семейной жизни.
Пока Ланкастер сидит в своем замке Кенилворт, издавая прокламации и новые требования, король созывает совет в Вестминстере. Изабелла тоже приглашена. Затем ли, чтобы позлить Ланкастера, или он правда начинает ей доверять?
Сын старого Хью то и дело является ко двору в роли просителя. Эдуард говорит, что не симпатизирует ему. Упоминая в разговоре, называет просто Диспенсером, в уничижительном тоне. Ланкастер с приспешниками временно назначили его королевским канцлером. Эдуард не простил младшего Диспенсера за то, что тот перешел в оппозицию и был с Ланкастером, когда Гавестона убили. Он терпит его исключительно ради престарелого Хью.
