Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
Голоса по-прежнему не было. Володя разевал рот, но лишь с легким сипением выходил воздух из легких.
В голове царил вакуум из-за только что пережитого ужаса, и первой внятной мыслью оказалось: «По крайней мере, меня еще не закопали».
Сжав зубы, Володя попытался перевернуться, чтобы встать хотя бы на четвереньки. Локти подогнулись, будто у шарнирной куклы, и он со всего маху ударился переносицей о край ящика. Из носа тут же закапало, затекая в рот, – липкое, густое, металлическое, и от этого вкуса, от этого запаха в голове будто распустился сияющий цветок, огромный и жгуче-алый, как звезда Бетельгейзе. Цветок вытеснил все мысли, все чувства, само Володино «я»; остался лишь дурманящий соленый вкус жизни, которую Володя вбирал в себя, как иссушенная растрескавшаяся земля впитывает капли дождя. Он облизал губы и руки, но живительной влаги было так мало, нужно было больше, больше! Он сгреб окровавленную марлю и самозабвенно вкусился в нее, как собака в хозяйский носок. Попытался проткнуть резцами нижнюю губу, заодно почувствовав, что резцы ощутимо шатаются. Со всей силы вцепился зубами в пальцы. И эта боль его наконец отрезвила.
«Что со мной?.. Я болен. Болен. Врача!..»
В тошной панике Володя принялся возиться в ящике, колотить в стенки непослушными ногами и руками, и вот тогда на шум явился какой-то человек. Дверь открылась, явив темную в контровом свете фигуру, на которой был, однако, явственно различим белый халат.
Без голоса, на одном дыхании Володя прошипел:
– Вы врач?
– Да, я врач, – ответил человек. Голос у него был молодой, с профессионально-успокаивающей интонацией. – Пожалуйста, лежите спокойно. Вам рано вставать.
«Ну, раз рано вставать, значит, это хотя бы не смертельно. Только почему ящик?»
– С ним все в порядке? – донесся издалека испуганный голос Сабины.
– В полном порядке, – ответил врач. – Очнулся немного раньше, вот и все. Пора подключать питание.
«Можно мне в нормальную кровать?» – хотел спросить Володя хотя бы шепотом, но на сей раз его даже язык не послушался, зато из горла вдруг вырвалось такое пронзительное шипение, что оно напугало его самого. Будто в глотке обосновалось гнездо гадюк.
Врач тем временем, опустившись на колени, невозмутимо и деловито осматривал его, правда каким-то странным образом. У врача не оказалось при себе ни стетоскопа, ни прибора для измерения давления – ничего такого. Он посчитал пульс, положив холодные пальцы Володе на запястье и глядя на наручные часы. Оттянул Володе веки, руками приоткрыл ему рот. Потыкал пальцем в резцы – те качнулись, «врач» удовлетворенно кивнул. Затем отмочил дикий номер: низко склонился к Володе и обнюхал его, тыкаясь носом ему в волосы, в шею, в подмышки, с шумом втягивая воздух.
Володя, опешив от брезгливости, вжался в марлю. Сюрреалистический вывих окружавшей его реальности оказался куда больше того, с чем сейчас могло справиться и без того слабое сознание, и Володя снова начал соскальзывать в обморок: ящик под ним превратился в лодку, что, монотонно покачиваясь, дрейфовала во тьму. Лодка обернулась люлькой, болтанка становилась резче, как на взбесившихся качелях, Володя закричал от страха, но из горла снова вырвалось змеиное шипение. А затем он понял, что его кто-то бесцеремонно хлопает по щекам – «врач» – так, что голова мотается из стороны в сторону.
– Потом будете спать. Сейчас вам надо поесть.
Володя сфокусировал взгляд на лицах, склонившихся к нему в полутьме. Теперь, кроме «врача», рядом на коленях стояла Сабина. Она смотрела на него с тревогой и с нежностью, как и полагается молодой жене при виде заболевшего мужа. «Врач» повернулся к ней:
– И впрямь отличный выбор. Крепкий организм. Хорошо справляется.
«С чем справляется?..» Едва Володя открыл рот, как Сабина приложила палец ему к губам – мол, молчи, – всматриваясь в него таким глубоким, принимающим взглядом, будто собиралась поцеловать. Но вместо того отняла руку, поднесла уже к своим губам. Помедлила.
– Могу провести забор крови, – предложил «врач». – Будет быстрее и проще.
Сабина мотнула головой:
– Я хочу следовать традиции.
– Дело хозяйское.
Сабина вдруг оскалилась, из-за чего ее острое лицо в полумраке приобрело до оторопи хищное и отталкивающее выражение, и провела зубами по ладони. От безымянного пальца до самого запястья тут же раскрылся глубокий разрез, будто у нее во рту был спрятан хирургический скальпель. Кровь из раны закапала Володе на живот. Металлический запах горячими иглами вошел в мозг, пронзил некие неведомые ранее точки, электрическим разрядом шарахнул по нейронным цепям. И снова разум затопило всезатмевающее алое сияние. Оно отнимало рассудок, обнуляло саму личность. Володя судорожно сжал кулаки, стиснул зубы, пытаясь погасить, затоптать, вытравить – или хотя бы не поддаться тому, что прорастало в его сознании, будто семя неведомого чудовищного сорняка с кроваво-алыми цветами.
– Не сопротивляйся, – тихо сказала Сабина, гладя его по лбу и по волосам. – Пей.
И поднесла расцарапанную ладонь к его губам.
«Пошла ты!!! – хотел завопить Володя. – Отпустите меня, психи чертовы!!!» И еще: «Что вы со мной делаете?!» И наконец: «Зачем вы это со мной делаете?!»
Но вместо того он просто потерял сознание.
Фрагменты сознания, будто обломки корабля после крушения, качало на волнах вязкого соленого океана. Вязкое и соленое лилось Володе в рот, струилось по пищеводу и пропадало в черной дыре на месте желудка. Даже океана было мало: захлебываясь, Володя пил и пил, и сознание постепенно собиралось из осколков, будто мозаика. Он все так же лежал в этом проклятом ящике в чем мать родила, кругом по-прежнему было почти темно, и чьи-то руки совали к его губам чашку с… с кровью. Едва Володя мысленно проговорил слово «кровь», как замотал головой, стараясь увернуться от настойчивых рук. Попытался крикнуть, но вместо того чуть не подавился собственным зубом: правый верхний резец вдруг выскользнул из десны, будто ригель разболтанного шпингалета. Володя захрипел, натужно закашлялся и наконец выплюнул зуб. «Может, кровь – это лекарство?» – явилась малодушная, идиотская, но хоть в чем-то утешительная мысль. «Может, без крови мне давно хана была бы?» Сопротивляться – ни настойчивым рукам, ни зияющему голоду, ни алому зареву в сознании – больше не было никаких сил. Володя обмяк и позволил поить себя тепловатой (свежей?) кровью. Позволил своему сознанию расплыться безвольной медузой в кровавом океане – и погрузиться на самое дно кровавых снов.
Да, теперь долгие периоды его беспамятства все больше походили на сны. В них Володя то был хищником и преследовал в лесу каких-то голых, глупых, слабых существ – их хрупкие недолговечные тела лопались под его зубами, будто переспелые плоды, и таили в себе живительную влагу, дающую ему силы. То работал на скотобойне и целил тесаком в шею коровам – лишенным шерсти, поразительно похожим на опустившихся на четвереньки пузатых людей. В этих снах Володя не испытывал ни страха, ни жалости, ни брезгливости – ничего, кроме азарта. И голода.
Периоды бодрствования, напротив, были крохотными – будто полыньи, к которым Володя поднимался, чтобы глотнуть, как воздуха, зыбкой реальности и вновь погрузиться в глубины сна. Он даже отдаленно не мог прикинуть, сколько уже длится его… болезнь? В помещении ничего не менялось: тусклый электрический свет где-то снаружи, прикрытая до щелки дверь, темная комната. В какой-то момент Володе показалось, что в его… палате? камере? стало светлее. Он теперь гораздо лучше различал лица приходящих к нему людей: чаще всего это была Сабина, иногда появлялся «врач» и сам Воронцов, изредка супруга Воронцова. Он пытался спросить у них хоть что-то: «Где я? Что со мной? Почему меня тут держат?» – но язык по-прежнему не повиновался ему. Не слушались и конечности. Он лишь тихо шипел. И лежал в ящике, как мумия. Сходство с мумией усиливалось тем, что теперь его тело покрывали бинты, которые Сабина меняла, переворачивая его с удивительной для женщины силой. Кожа повсюду саднила, шелушилась, отслаивалась, облезала до розовой сукровицы.
