Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
– Пожалуйста… кто-нибудь… помогите…
Пелена отчасти рассеялась, и Володя увидел перед собой низкую дверь в каменной стене. Тот самый вход в цокольный этаж, к которому Володю принесло зимой во время первого визита к Воронцовым. Ничего не соображая, Володя дернул дверь на себя, и та неожиданно легко распахнулась.
В тусклом свете зашторенного окна нахохлилась небольшая и сильно захламленная комната. Видимо, изначально это было не то помещение для сторожа, не то дачная кладовая, но теперь здесь громоздились несколько разномастных холодильников, а старая мебель кругом была заставлена пустыми мисками с потеками чего-то темного, густого – Володе сначала показалось, что это краска. Темно-багровая краска. Холодильники, подключенные к сети, гудели как растревоженный улей. Запах стоял тяжелый, как в мясном отделе гастронома. Груда тряпья на диване в дальнем углу завозилась, оказавшись стариком – тем самым, виденным еще зимой. Старик взял со стола очередную миску, шумно всосал остатки жидкости в ней (протертый борщ, томатный сок?) и только потом посмотрел на Володю.
– Помогите… – из последних сил выдавил Володя, хватаясь мокрыми ладонями за дверной косяк. – Мне плохо… Врача… Здесь есть телефон?..
– А я тебе говорил: уходи, – с ледяной отчетливостью сказал старик, меряя Володю взглядом. Помолчал и выразительно добавил: – Идиот. Тьфу!
Эти слова прозвучали с такой узнаваемой интонацией Лёлика из «Бриллиантовой руки», что Володя, как ни худо ему было, затрясся от тонкого болезненного смеха. Старик картинно задрал брови:
– Выходит, Модест совсем дурачка выбрал? Экстерьер, и всё?
– Послушайте, я болен… серьезно болен. Мне нужно в город. Вы знаете, как тут вызвать врача?
Не обращая более на Володю внимания, старик, тяжело ступая, добрался до холодильника и достал темную трехлитровую банку. Холодильник оказался забит такими банками – вроде заготовок с вишневым вареньем. Слабыми подрагивающими руками старик принялся наливать густую, тошнотворную бурду в миску. Никакое не варенье. Будто мясные помои – и с виду, и по запаху. «Если банку выронит – во радости кому-то будет это дерьмо с осколками по всему полу убирать», – тупо подумал Володя. Старик сел обратно. Володя, опираясь на все, что попадалось по пути, – ноги уже совсем не держали, – дотащился до дивана и плюхнулся рядом со стариком. Наверняка за воронцовским дедом кто-то ухаживает. И этот кто-то скоро сюда придет. Главное, дотерпеть…
Старик покосился на него, прихлебывая из миски:
– Тебя хоть как звать-то?
Володя, похоже, окончательно привык к тому варианту своего имени, которым его звали Воронцовы, потому что ответил не «Владимир» и не «Володя». Он ответил:
– Влад.
Старик вдруг подавился, выпучив глаза. Гулко закашлялся, оросив все кругом – диван, Володю, стол и холодильники – множеством багровых капель. Старик так хрипел и кашлял, что Володя, хотя ему собственного ужаса хватало, в придачу ужаснулся тому, что чертов дед прямо сейчас, чего доброго, ласты склеит в его присутствии. Однако скоро кашель перешел в хохот. Старик хохотал, почти как в Володином сне, широко распахивая рот и показывая длиннющие узкие зубы, росшие, правда, в один ряд, но в таком количестве, какого не может быть у стариков, да и вообще, наверное, у людей.
– Пха-ха-ха!.. Влад, значит… ха-ха… хорошее… имя. Ну что, Влад. Добро пожаловать в нашу семью.
Володя смотрел на старика с брезгливым осуждением, в точности как на собственного деда. Этот, очевидно, тоже не в ладах с реальностью, но пусть лучше гогочет, чем кидается с ножом. Машинально Володя вытирал брызги стариковского пойла с голой груди, а точнее, лишь размазывал по коже. И вдруг до него дошло. Это было так, словно в голове взорвался астероид. Володя обнюхал трясущиеся пальцы, еще не смея себе же поверить.
– Это что, кровь?..
– Ну не моча же, – отрезал старик и уставился на Володю с внезапным интересом.
– Ч-чья… кровь?..
– Говяжья, Владик. – Старик усмехнулся. – А почему говяжья – думаю, вот ты-то меня поймешь. Позже. Ты, конечно, дурачок, но нервный и чувствительный. Модест тут главный дурак. Нашел кого выбрать, когда за версту видно…
Что именно за версту видно, Володя так и не услышал. В дверном проеме появилась перепуганная Сабина.
– А, так вот ты где, Влад! Я тебя везде ищу, думала уже, на улицу вышел…
«Что ты со мной сделала?!» – хотел выкрикнуть Володя, но язык уже не слушался. Комнату, будто плесенью, затягивало обморочной мглой.
– Забирай своего суженого, пока он прямо тут не отключился, – проворчал старик. – И посуду грязную забери, слышишь?
– Одной тарелки тебе мало, развел свинарник, – по-родственному огрызнулась Сабина, пробираясь к Володе. Тот еще успел вяло удивиться: ведь Сабина даже не спросила, как он себя чувствует. И с уколом беспомощной злости отметил, что старикан говорит о нем будто о Сабининой вещи, вроде куклы. А затем словно бы кто-то набросил Володе на голову тяжелое темное одеяло, и он потерял себя во тьме.
Темнота оказалась плотной, вещественной. Она ограничивала в движениях. Локти упирались во что-то жесткое, и в такое же жесткое уперлись ладони, едва Володя попытался поднять руки. Какая-то мебель. Как будто тебе снова шесть лет, и ты забрался под низкую дедову тахту – да, дед с бабушкой уже тогда спали в разных комнатах, – и там, в пыльной тесноте, ты впервые в своей пока такой маленькой жизни попытался представить, каково быть покойником, которого положили в гроб, – ведь как раз накануне ты увидел, как из подъезда выносили гроб со стариком-соседом, и ты спросил деда (еще почти не старика): а куда соседа понесли, и дед, со свойственной ему жесткостью, ответил: закапывать. На два метра в землю. И вот ты, лежа под тахтой, попытался вообразить, как это будет, когда однажды и тебя положат в деревянный ящик, украшенный зачем-то наподобие деньрожденьевского торта, и понесут закапывать, глубоко-глубоко, навсегда-навсегда. И тебя продрал такой ужас, что ты с ревом полез из-под тахты, стукнувшись затылком о ее лакированный бортик, побежал к бабушке, но не смог объяснить ей, что тебя так напугало…
Немеющими руками Володя ощупал ровную поверхность над собой, деревянные стенки, прямые углы. Крышка. Ящик. Гроб.
Он начал кричать, но из горла не вырывалось ни звука. Губы тут же обметало какими-то лохмотьями, будто клочками отслоившейся (истлевшей?) кожи. Воздуха не хватало, легкие готовы были взорваться.
На два метра в землю.
Сколько он уже здесь? Сколько кислорода осталось? Нисколько? Попытаться проделать в крышке отверстие? И что тогда – засыплет землей?
С беззвучным воплем Володя что было сил ударил кулаками и коленями в крышку. И та неожиданно отлетела в сторону, упав где-то рядом.
Он рывком сел, судорожно озираясь и хватая ртом прохладный воздух. Помещение было маленькое и совсем пустое, без окон, но с решеткой вентиляции под потолком. Из-за приоткрытой двери крался тусклый электрический свет. Это что, морг? Или похоронное бюро? Грубый деревянный пол. Каменные стены. Ящик, в который положили Володю, стоял прямо на полу и не походил на гроб. Скорее уж на большую деревянную коробку для посылок. И крышка – в ней, оказывается, было полно мелких отверстий. Будто она должна была закрывать огромный домик для хомяка.
Дно ящика выстилали многие слои марли. Одежды на Володе вовсе никакой не было. Он попытался подняться – безуспешно, или хотя бы перевалиться через борт ящика – но и это ему не удалось. Руки и ноги его почти не слушались, двигались едва-едва и вразнобой с приказами мозга. С третьей попытки Володя ощупал шею: желвак на месте укуса спал, осталась сухая короста. Все тело иногда прохватывала крупная, почти эпилептическая дрожь. От попыток ухватиться за борт ящика с ладоней вдруг начала сходить кожа, повисая крупными лохмотьями, похожими на драный полиэтилен.
