Мистификация дю грабли - Суров Сергей
Теодор не упускал из виду и своего злейшего врага — Игила. Прокопий снабжал его ладаном, которым попугай бессовестно изводил своего врага и его племя. Владимир иногда вмешивался в распри своих странных домочадцев, когда Игилу совсем уж становилось невмоготу, но делал это скорей чтобы поощрить скорых на злодейство соперников. Владимир, как видите, не был обделен приключениями и развлечениями. Ничего особенного он не видел и в противостоянии необъяснимого с естественным положением вещей, если это было не в убыток ему. Жизнь людей до сих пор соседствует с суевериями и со сверхспособностями Его Величества Случая. Короче, Владимир частенько путал границы между силами природы и волшебством своей власти. Нет, он не предлагал, как некоторые венценосные полудурки, выпороть кнутами Босфор или море, или реку, но в этом он не видел ничего невозможного или предосудительного. (Закон — это власть, а власть у того, у кого в руках закон).
Возьмите вот, к примеру, кошек. Ох, и блудница была эта царьградская Мурка. Ох, и блудливая. По три помета в год, и в каждом самое малое четыре-пять котят. Но власть князя — святое! Сам казначей князя по приговору Владимира раздавал котят боярам и князьям. С той поры остался с лёгкой руки князя обычай: отдавая котёнка в чужие руки, брать за него хотя бы копейку. Ну, тогда платили много. Бояре украдкой всхлипывали слёзно. Вы же знаете, какое умиление могут вызывать хвостатые, полосатые, а как умилялись люди, ощупывая свои пустые кошели после такого подарка. Плакали, но платили. Вот так по Руси и разбежались потомки Царьградской блудницы. И русичам пришлось смириться с новым, на века обретенным чувством сопереживания к мартовским воплям кошачьих свадеб. Вот вам и власть князя, вот вам и силы природы…
И вот как-то раз на шум и гам в верхней горнице примчались Добрыня с Прокопием. Повезло им как невольным свидетелям: по всей горнице при свете тусклых слюдяных оконцев летали перья и пух, полуослепший от прилипшего к лицу пуха князь яростно от кого-то отмахивался, а по углам волчком крутился попугай, пытаясь прикрыть хоть чем-нибудь свою беспощадно ощипанную тушку. На полу, среди вороха перин (византийская мода и сюда добралась) и соболиных накидок барахтались две бесстыдно оголенные девицы. А по горнице, ослепленный прилипшими к голове пухом и перьями, вращался во все стороны Владимир и продолжал яростно от кого-то отбиваться кулаками:
— Лови его, Добрыня! — отплевываясь от перьев, заорал князь. — Гад, мне советы давал, шо с девками делать! Только начну с какой забавляться, он мне: «Давай быстрей, а теперь чуть помедленней, да кто так за сиськи-то держится?»
— Эх, Володя, Володя, шо ж ты днём-то? — укоризненно намекнул воевода на распорядок дня.
— Так ночью он вообще по всему терему драки с домовыми устраивает. Аж жуть берёт иногда. Поединщик хренов. Я его уж и так и сяк… Не, Добрыня, ты не подумай чего. Я вон Рогнеду, — стал загибать пальцы Владимир, — и при матушке её, и при папаньке еённом, да народу столько было, но никто ж из них не подсказывал, шо мне с нею делать. Отодрал её за милую душу по-всякому прилюдно и ниче. А этот гад не унимается… Ночью сам не спит, и другим весело, а днём… — махнул рукой Владимир. — Совсем какой-то озабоченный. Держи его! На кухню его, Добрыня, на кухню! Под лучком, с чесночком. Да к ужину! — Владимир, как мог, очистил лицо и шею от перьев и, сменив гнев на милость, продолжил: — Перейдём к делу. Добрыня, как там мои повеления?
— Какие? Все не упомню… — захватив за горло попугая своей могучей рукой, в недоумении почесал клювом птицы свою голову Добрыня.
— Ну, эти… травные… вот, — сдвинув брови, подсказал соратнику Владимир.
— А-а, в месяц травный по улучшению жизни славян которые?
— А какие ещё у меня на ум идут в мирное-то время? Всё о народе, всё о людишках… Вот они самые… — вздохнул Владимир и, присев на топчан, рукой махнул девкам в сторону двери. Девки, прикрываясь спереди мехами, соскользнули с топчана и, сверкая ягодицами, исчезли за дверью. Раньше них незаметно исчез Прокопий.
— Последний указ был про этих вот, — кивнул Владимир вслед девкам.
— А-а, вспомнил, вспомнил… — просветлел лицом Добрыня и тут же нахмурился. — Так, Вова, откуда ж я тебе столько девок непорченых в каждом городе соберу? Триста девок… А почему не пятьсот или тыщща?
— Ох, смотри у меня! Народ бунтовать будет, коли моими указами дружина с боярами зады свои вытирать будут… — погрозил Добрыне пальцем Владимир. — Хотя тыщща, поди, многовато будет… — хлопнув рукой по топчану, задумался князь и продолжил свои познания в счёте. — Пятьсот — это скоко будет?
— Ну, кажись, ровно половина от тыщи будет, если грамотеи не врут, — отмахнувшись попугаем от летающих перьев, подсказал Добрыня.
— Не-а, я что, жадный, что ли? Давай триста. Это всяко поменьше… — великодушно решил князь.
— Ну, Вовка, Чернигов я, там, понимаю, Киев само собой, Муром куда ещё не шло… — закручинился воевода, услышав поставленную ему задачу. — Но в остальных городах ихде я столько девок непорченых возьму, коли в городе каком всево-то тыщщи три жителей? Со стариками, мужиками, бабами и ребятишками?
— Триста, я сказал! Князь я али не князь? — топнул ногой Владимир. — Ступай давай и воли моей не перечь! А птису передай кашеварам, с яблоками и сливами пусть приготовят.
Добрыня тяжело вздохнул, в тот же самый момент в последний раз вздохнул и попугай в его руке. Добрыня, покачав головой, оглядел птичку и вышел из горницы. Во дворе он знаком подозвал к себе счетовода дружины:
— Слышь, Беня, это — на кухню, — протянул он попугая со свёрнутой шеей счетоводу, — пусть обжарят как следует, а к тебе вопрос: что делать будем с его указами травными? (Любят на Руси с давних пор май месяц за чудные ожидания не пойми чего в его днях). Поэтому дабы не расстраивать читателя его провалами в памяти в пересчётах на современный лад, сразу отсюда и далее, уточнять будем по-хорошему — «майскими».
— А что не так? — хмыкнул счетовод, заглядывая за плечо Добрыни туда, где корчился от беззвучного смеха Игил.
— По триста девок требует себе в постельку в городе… каждом. Да где ж их столько набрать?
— Тю, ерунда какая… — беззастенчиво высморкался счетовод. — Да мы с казначеем и не такое выпутывали и запутывали. Давай, как всегда, чтоб всем жилось хорошо.
— Да как же это сделати? — нахмурился Добрыня.
— Проще уж некуда. Ведь в таком деле что главное? Главное — воле не перечить, воле князюшки! — подняв испачканный соплями указательный палец, многозначительно произнёс счетовод, потом, обтерев его об себя, добавил: — Даже в самом маленьком городище девок двадцать наберём? Наберём. Придёт князь, а они перед ним туды-сюды, сюды-туды… Кто их там посчитает? А за ними, в отдалении, пустим всё бабское отродье этого поселения хороводом для пущей важности… и для счёту. Захочет князь, ну и че? Ну, две, ну, пять, но больше десяти девок с ним в горнице какой не поместятся! А остальных с миром по домам, к мужьям да к детям…
— Непорочных требует! — в бессилии разжал кулаки воевода и уныло покачал головой.
— Ой, вей! — прикрыв глаза, запричитал счетовод. — Я тя умоляю, девкам пригрозить, дабы порочность свою скрыли, и всё! А девки, сам знаешь, такую невинность могут себе удумать и тебе подсунуть, княже не горюй! Вокруг пальца обведут кого хошь! Есть у меня такие на примете — мамой поклянутся в чём угодно. Только плати!
— Да, — глубокомысленно согласился со счетоводом Добрыня, — а как же…
— Триста, Добрынюшка, — удивляясь недогадливости собеседника, затараторил счетовод, — триста девок, правильно? Ему двадцати хватит, а остальных? Остальных кормить-поить, одевать-обувать, бусы да кокошники, серьги да ленты всякие? Сколько это будет? Ой, май вей, тебе на коняку новую, седло с серебром, дочкам твоим на приданое хватит… И нам ещё с казначеем на пару шуб останется. И это… И это только с одного… С одного города…
— Драть всех почём зря придётся. Народ ведь неразумен… — сморщился Добрыня.
