Мистификация дю грабли - Суров Сергей
— Какая такая семья? — в который раз удивился домовой.
— Ну, этих хазаров… — нетерпеливо подгонял Владимир с ответом флегматичное существо, обиженное на весь белый свет.
— В предградье, княже. Будто ты не знаешь… — взмахнул домовой своей накидкой из паутины.
— Ну, не знаю, не знаю… где? — рассердился Владимир на домового.
— Ну как где… Там болотце было, так твой Добрыня за мзду невеликую им место для поселения отвел.
— На Добрыню не наговаривай — честнее него у меня помощника пока нет… — строго посмотрел на домового князь и поинтересовался: — А откуда они пришли?
— Кажись, всё-таки из Хазарии… — задумался домовой, рукой подперев чело.
— Во как! Мой папаня их в двери выпнул, а они, значит, в оконце полезли. И много их? — нахмурился Владимир.
— Хватает. На этом болотце столько своих курятников построили… — всплеснул руками-крыльями домовой и закрутился на месте.
— Каких ещё курятников? — развел руками князь. — И хде, в Киеве?
— Так они не из дерева избы строят. Из веток каких-то, коровьим навозом стены мажут, — остановился домовой и вперился дикими глазами в князя.
— Точно, хазары! Вот тебе и бунт! Изнутри, знать, хотят нас одолеть! — хлопнул себя по лбу ладонью князь.
— Так, княже, они как-то на хазар всё же мало похожи — голь перекатная. Вон, даже твои счетоводы дружинные тоже вроде иудеи, а их язык не понимают. Говорят, что хохлы это какие-то…
— Так, а девки у них? — облизнулся Владимир.
— Смачные, но пробляди, каких свет не видывал!
— Шо ж ты хочешь? Хазарки ведь. Знамо дело… Ладно, русичи мы! Справимся, — подтянув на поясе кушак, решил князь.
— Ой, княже, вряд ли. Они ж без всякого дегтя в жопу пролезут… Они уже сейчас киевлян родовых… приезжими обзывают.
— Найдём управу… Бунт, значит… — сжал губы Владимир. — Ну, я им не папаня! Всех изведу!
— Поскорей бы, княже… — засуетился домовой над бадьей с медовухой. — Княже, — сделав несколько торопливых глотков, он просящим тоном всё-таки успел попросить вдогонку: — Одной бадьи маловато… гости будут с Лысой Горы к ночи у меня! Добавь…
— Медовухи больше не дам! Самому уже не хватает… — отрезал Владимир, остановившись перед лестницей. — В горнице у ключницы найдёшь бочонок с хлебным вином нового способа. Возьмёшь его. От сердца отрываю!
Тут надо кое-чего объяснить. Именно благодаря домовым, их невероятно прочной памяти мы сохранили в точности свои предания, былины и сказки. Их уважению к фактам, событиям и календарям учиться и учиться и монастырским летописцам, и нынешним учёным.
С бунтом покончили быстро. Опыт был немалый у князя, и нрава он был решительного. Кудахтали бабы и девки, визжали дети, плакали старые, и шумела, кукарекала, визжала и лаяла на всякие лады живность. А вот мужские особи довольно кряхтели, натягивая портки на свои поротые задницы, каялись в ещё больших преступлениях против князя Киевского. Им добавляли ещё и ещё, пока князю не надоели эти странные преступники, вымаливавшие для себя всё больше и больше плетей для наказания.
— Они че? Че эт? Развлекаться вздумали?! Ну уж нет — у меня делов выше теремов! — разозлился Владимир и, пришпорив коня, рванул узду в сторону Чернигова — дань собирать с непокорных горожан. Хохлов по их искреннему желанию как следует много-много ещё раз выпороли, выселили из Киева, да и расселили их всех по окраине государства, подальше от приличных смердов. Курятники в Заградье отдали цыганам. Хохлы с отбитыми задницами могли утешатся только салом и вспоминать на все лады негостеприимный град Киев — столицу проклятых русичей.
«В лето 7090. Поставиша город Земляной в Новгороде. Того же лета изыдоша коркодили лютые звери из реки и путь затвориша, людей много поядоша, и ужасошася людие и молиша Бога по всей земле; и паки спряташася, а иных избиша…»
Новгородская вторая летопись (запись 1581 года).
В отсутствие князя Киев погрузился в забытье, расцвел, похорошел бы, как девица на выданье, но нет, он же ведь столица! Потому, в отличие от городищ прочих, тут же пошли интриги. А тут ещё слух прошел о пропаже гостя (купца) из далёкой Персии. Поиски привели к дракам, так как искать пропавшего гостя стали не только у девок бесстыжих и вдов, но и у семейных, строгих нравом замужних киевлянок. Ой, сколько тайн открылось миру, сколько морд было побито из-за измен, а гостя так и не нашли. Потому постановили на вече по обычаю древней старины и по нужде нынешней дождаться князя и уж на княжеском суде решить, что делать с пропажей и найденными доказательствами семейных измен.
Вернувшись из Чернигова, Владимир стащил с себя пропахшую потом кольчугу и знаком подозвал к себе Добрыню:
— Добрыня, вот че мне в голову вскочило… А как бы нам сроднить наших смердов с этими хохлами?
— Княже, ты о чем то это? — встрепенулся Добрыня, прихлебнув немного медовухи из походной фляжки с деревянной пробкой.
— Добрыня, ты видел, как смерды Чернигова себя вели? Видел? Так и норовили тиуна ножиком пырнуть, дружинника заманить да и оскопить! — махнул рукой Владимир.
— Ну, видеть видел, и што из того? — пожал плечами Добрыня.
— Дурень, государственной выгоды не видишь! Хохлов порешь и сношаешь, как хошь, а они крепчают, а они… крепчают и песни горланят. Дюже спивают. С нашими смердами породним, и не будут ножик пихать в зад нашему тиуну или голову за тыном дружиннику отрывать! Будут песни спивать! И стриги там с них подати, какие пожелаешь!
— А как эт… — зачесал бороду Добрыня, пытаясь, что-то понять из речи князя. — Да просто, Добрыня, — нахмурился Владимир. — На постой на окраину отправим богатырские заставы, гарнизоны добровольцев-иноземцев, а мужиков-хохлов в леса пошлем — грибы собирать! После грибов — по зимникам да на лесоповал зашлем, когда сокодвижение в деревах остановится. Пущай лес заготавливают для Киева. Им всё равно брёвна не нужны. Ветки пусть для своих мазанок задарма, без податей берут. Я им дарю. Я не жадный. Горбыли, ветки им, халупы свои строить, бревна для жилья в Киеве, ну и дрова на зиму. А баб с девками на помощь ратникам — границы стеречь.
— Смердов… — хмыкнул Добрыня.
— Че «смердов»? — гневно прищурился князь, поправляя на себе пурпурную рогожу, подаренную ещё бабкой Ольгой.
— Смердов жалко — свои ведь. Племя наше… А тут такое… — вздохнул Добрыня.
— Добрыня, ты че, хочешь вечно с кольчугой да со щитом, с булавой подати собирать? Не надоело? С хохлами смердов наших скрестим — их потомки сами приползут стремена дружинников лизать. — Ну, с этим ещё разберёмся. А шо там за шум в Киеве?
— Суд просят… — буркнул Добрыня.
— Глашатаям скажи, чтоб покричали — суд завтра будет в предградье, а заодно посмотрим, как дела идут в корчмах, — ссбрасывая с себя кожаные ремни перевязи, решил Владимир и тут же уточнил: — Скоко их уже в городе?
— Стока… — протянул к князю ладонь со сжатым большим пальцем Добрыня.
Князь подошел к двери горницы и, распахнув её, призадумался:
— Четыре… Не маловато? Прибыток надо посчитать… Ну, иди отдохни, да и мне пора, — с этими словами Владимир перехватил за длинные косички пробегавшую мимо девку и вмиг завалил её тут же на пол, судорожно задирая длинный подол на голову счастливицы. (Ну, князь — он князь, уважаемый читатель, да и времена тогдашние…)
— Кто здеся? — приподнявшись над девичьим обнажённым телом, поинтересовался Владимир и огляделся по сторонам. — А, это ты? Автор хренов… Пиши-пиши, да не наговаривай! — и с силой пригвоздил девку к небрежно оструганным доскам пола. Добрыня покачал головой и затопал к лестнице.
— Ой, батюшки-светы… — охнула девка и с радостью в голосе зашептала: — Княже, занозы ведь на жопе будут! У всех… де-е-евок за-а-а-нозы… потом выта-а-а-а… скивать при-и-и-ихо-хо-о-о-дится…
А князь знай себе в ответ только мычал по привычке.
Хм… Если всё так и было (а так оно и было, клянусь бородой и рогами Перуна!), то все мы, все — рюриковичи… А князь Владимир — отец, нет, равный Адаму родитель народа.
