Мистификация дю грабли - Суров Сергей
— А Кацману тут какой интерес? — (недоверчив, ох, недоверчив сатирик!)
— Он тоже в прапорщики метит. А прапоры имеют право раз в тысячу лет участвовать на очередном юбилее сотворения мира и видеть Его! — апостол, склонив голову к сатирику, поднял вверх указательный палец. — Это простым святым рядового состава не дано.
— Не очень понятно… Христиане, мусульмане, иудеи… А? — явно запутавшись в многообразии загробного мира, простонал сатирик.
— Да просто всё. Он един. Просто… Создал людей по образу и подобию своему. Ну, а вы там, на земле, передрались, да всё делите и делите мир. Да и не только мир… Вот пришлось и здесь, в загробном мире, границы, погранзаставы, таможни, пропускные пункты… Понарошку, чтобы подсластить душам их расставание с бренным миром. А потом как ни горька будет для них правда, им уже легче будет с ней примириться. Переходный период, скажем так, — опять перешёл на шёпот апостол.
— Не понял опять. Он эту кашу заварил, а на нас всё свалить решил? Так это он виноват, что мы такие разные? И он сам в себе такой разный? По образу и подобию… — осуждающе покачал головой сатирик.
— Я же говорю, прапорщик ты! — вздохнул апостол. — Но вот в Раю или… где? Ты и на земле был… Был, был уже, — остановил протестующий жест сатирика апостол, — ни рыба ни мясо. С богемой дел не имел? Не имел. Власть кусал? Кусал. Но сам во власть не лез. В души людей, как в замочную скважину, подглядывал? Подглядывал, подглядывал… Деньги, как бы ты к ним ни относился, тебя избегали? Избегали… На общественную мораль чихал? Чихал. На авторитеты что-то ложил? Ложил. Что ж ты теперь хочешь? Тут тебе и плюсы, тута тебе и минусы. Смотря по обстоятельствам… Но при этом оставался человеком. Чтил заповеди. И что с тобой теперь делать?
— Начнём заново… — взгрустнул сатирик перед лицом беспощадных фактов. — Во-первых, не ложил, а клал…
— Слышь, ты, филолог. Понты в филологии — это аристократизм убогих. Филолог одного века обязан презирать филолога из другого века. Как далеки они от народа… Что-то мы тут с тобой разговорились. Ша, перекур закончен. Начинаем приём. Глянь, сколько душ накопилось, — указал рукой апостол на вздыбившуюся тучу из человеческих душ перед входом на перекрёсток загробной жизни.
— А мне куда? — поинтересовался сатирик.
— Да стой ты. Оформлю потом. Там родительский комитет архангелов собирается по твою душу. Позаседают и сообщат. А счас я тебе несчастные случаи отдаю, экспериментаторов и нелепые смерти. Над последними ржать надоело. Это как раз по твоей части… — приказал апостол.
Нескончаемый поток душ слегка озадачил сатирика. Но он быстро освоился. По земным понятиям время подошло к ужину. Сатирик занервничал:
— Слушай, Пётр, как бы нам по стаканчику нектара? Только давай без фокусов…
— Ведро видишь? — кивнул апостол.
— Где? — осмотрелся сатирик по сторонам.
— Да вон… Ангел из пищеблока приволок, — показал под стойку апостол.
Сатирик удивился. Под стойкой регистратуры действительно стояло ведро с ковшиком сбоку.
— А чё ковшик один? Ах, да… Ну, посидим? Условия, конечно, не ахти, — с сожалением констатировал сатирик, пытаясь понять, как было пронесено ведро мимо него.
— У меня запасной ковшик есть… — с этими словами апостол вытащил из-под одного из своих крыльев, сброшенных им у врат, золотой ковшик, облизал его и подошёл к ведру.
— Ну, будем… — чокнулся своим ковшиком с ковшиком апостола сатирик, залпом опрокинул содержимое в себя и еле выдохнул: — Черти нектар гнали!
— Ну, ты, брат, силё-ён… — опустошив свой ковшик, одобрительно крякнул святой Пётр. — Я парочку столетий привыкал, а ты вона как… Закусывай, закусывай! Это тебе не бормотуха земная. Это — нектар!
— Сколько же в нём градусов? — продышавшись, всполошился сатирик.
— Это на земле у вас градусы, а здесь — промилле. В жизни ты пил и ждал, когда они появятся в твоей крови, а тут сразу же. Раз — и промилле в нужном количестве!
— А куда торопимся? И чем закусывать? И как это промилле? — собрав глаза в кучу, поинтересовался сатирик.
— Чудак, при земном потреблении похмелье наступает, перегар жуткий наутро, а тут реакций таких в организме нет — самого же организма как такового тоже нет, и заместо перегара — благоухание. А закуска — вон, квашеная амброзия. Ладана нет. А контрабандный земной ладан — смола смолой… Такая вонь! — с презрительной миной на лице махнул рукой апостол.
Рядом у входа в Рай, куда показал апостол, лежал тазик, накрытый траурными венками.
— Ничего себе оформление нашего стола… — скривился сатирик.
— Привыкай… Да и на нектар не очень-то налегай. Мне это на целую смену, — погрозил пальцем сатирику апостол.
— А смена сколько у нас длится? — заинтересовался сатирик.
— Да пустяк — триста земных лет… — равнодушно закладывая в рот амброзию, ответил апостол.
— Ничего себе пустяк! — поперхнулся сатирик.
— Дурень, триста земных лет у нас равны восьмичасовому рабочему дню… Так что зацени мою щедрость… Будем!
— Ну, уж теперь точно будем, — согласился сатирик и залпом принял в свой дух следующий ковшик. — А отдых? — переведя дыхание после очередного ковшика, поинтересовался сатирик. — У тебя же каторжная работа. Не просто швейцар, а ещё и администратор на стойке ресепшен так сказать.
— Ты чё? Я же не наказанный. Вон видишь горку? Ну, вон по той дороге? Ну, на ней ещё облако висит в виде женских ягодиц… Ты знаешь, сколько до неё? Пять парсек, а это, на минуточку, двадцать пять световых лет. Даже больше. А захочу и буду там через мгновение. Если бы не упёртость, ну, ты знаешь кого, нам бы эти старомодные крылья на фиг были бы… Наливай! — протянул сатирику свой ковшик апостол.
Апостол явно начал хмелеть и стал реже закусывать. Сатирику это не понравилось — он ведь не юморист, чтобы хихикать над чужими слабостями и недостатками, развлекая глупцов и моралистов. Нет, его интересовали только настоящие пороки и преступления в пользу индивидуальной выгоды (шкурные дела) мерзавцев… Апостол оглядел надвигающуюся, как снежная лавина, ещё одну очередь духов из облаков к регистратуре и приказал:
— На сегодня объявляю шаббат! Души — в отстойник. Но не в Чистилище, а в зал ожидания. Вот как, ты думаешь, они поймут, сколько там будут находиться? По себе узнаешь. Время ты теперь понимать и ощущать никак не сможешь. Вот сколько времени, по-твоему, прошло с тех пор, как ты сиськи рассматривал в реанимации, а?
— Ну, я тут ещё работал, с тобой вот сидим… Думаю, часа два-три… — глубокомысленно ответил сатирик.
— Дурень, через минут пятнадцать по здешнему исчислению ты увидишь (если захочешь) эту обладательницу бюста шестого размера. И будет ей по-земному девяносто один год, и сиськами своими она сможет, как шарфом обмотаться. А могила твоя уже забыта, кладбище снесено и там теперь новая городская тюрьма стоит.
— Слушай, ну ничем хорошим обрадовать не можешь. Обязательно тюрьма… Ну правильно, если моя могила, то… Только тюрьма, конечно, — с нескрываемой обидой произнёс сатирик.
— А что бы ты хотел? — пьяно сощурился Пётр.
— Ну, на худой конец парк культуры и отдыха с моим памятником. Знаешь, такой… В полный рост, и я такой весь задумчивый… великий! Можно и просто музей… Ну, про меня.
— Счас проверю, какие варианты были… — апостол заложил два пальца в рот и громко и резко свистнул. Прямо перед собеседниками опустился странный экран. На нём что-то вспыхнуло, замелькало и пропало. Экран окончательно погас.
— Ну у вас и техника… — поморщился сатирик.
— Чего? А-а, деревня! — презрительно отозвался апостол. — В отличие от многих, тебе, видимо, дадут такое право, как деформировать время. Вот я уже всю информацию собрал. Потом, может, сам будешь таким специалистом и будешь всем этим так же пользоваться. Значит так, первоначально на этом месте хотели построить банк, но вовремя вспомнили, что на этом месте был похоронен какой-то сатирик. (Ну, да, это ты…) От греха подальше банк построили на месте осушенного болота, прославленного всякой нечистью и проповедями властей и православного духовенства. Даже в Аду обиделись. Там же столько святой воды в болото попы залили… Еле потом его осушили. Затем был проект постройки дома инвалидов. Инвалиды остались ни с чем — деньги пропали. Потом ещё проект цирка…
