Преступление по Достоевскому (СИ) - Рудианова Анна
Но Кириллов отрицательно помотал головой. И, на всякий случай, прижал к себе пояс штанов.
— Вы же чувствуете, что повторяете чужие слова! Да, что-то было там про слабохарактерного никчёмного слабака, не интересующегося ничем, кроме него самого, — ехидно кольнула Кириллова.
— Это вы про меня? — Он чуть наклонил голову и даже кашлянул от неожиданности.
— Не хотела вас обидеть, ведь на правду не обижаются, но вам действительно плевать на всех в этой истории. И на Шатова, и на Ставрогина, и на меня уж очень сильно!
— На правду не обижаются, Мария Тимофеевна, вы сумасшедшая.
— Мы все играем свои роли. Автор вам и родитель, и бог. И вы не можете отступить от сюжета. Я права?
— Человек сам себе бог. — Кириллов нахмурился и распрямился, явно собираясь спорить. Но я кивнула.
— Согласна. Но вы немного не люди. Вы актёры с прописанным сценарием. Каждый из вас знает, что должен сделать, и сделает это. Шатов — умрёт. — Я стала загибать пальцы. — Верховенский — выстрелит. А ты станешь козлом отпущения, — мстительно отчеканила я. — или просто козлом…
— Откуда эти ваши выводы?
— Достоевский так написал. Он автор романа. Вы не читали историю, по которой работаете? — я рассмеялась.
— Опять ваш Достоевский...
— Отец и мать русской классической депрессии. Бог имперского нуара, основатель триллера и гениальный писатель. Приятно познакомиться, — я шутливо кивнула.
— И теперь вы себя считаете Богом? — с подозрением поинтересовался Кириллов, а я задумалась.
Если знание — это сила. Означает ли это, что я всесильна, если знаю конец истории?
— Скорее всего, нет, но я обладаю определённой силой и могу спасти вас, если захочу. — Решила я проблему сверхсилы. Хотя было бы прикольно.
— От чего?
— От смерти, конечно!
— Смерти нет.
— Кончено же есть! Это забвение! Думаешь, ты умрёшь и тут толпа соберётся тебя поминать? Всем плевать будет! Даже на Ставрогина всем будет плевать. Мне лично только Лизу жалко было. Но её я спасу.
Кириллов отошёл от меня на шаг.
— Я замыслил это потому, что хочу победить в этом! Докажу, что сильнее Бога. И стану сам сверхчеловеком! Преодолею страх смерти…
— Ты станешь разлагающимся биоматериалом, о существовании которого будут знать только черви, пожирающее его. — Я даже кулаком стукнула по столу, хотя и понимала, что спорить с ним бесполезно. Он играет свою роль и вряд ли послушает доводы рассудка. — Это как минимум унизительно. Я, например, хочу, чтобы меня кремировали и пепел на луне развеяли.
— У вас большая фантазия.
— Зато сколько приключений для моих детей! Они меня точно всю жизнь будут помнить. Ведь благодаря мне они слетают на луну!
— Ставить невыполнимые задачи, не значит делать добрые дела.
— Чтоб ты знал, в моём времени уже флаг на луне поставили, недалеко и до экскурсий. Я очень надеюсь.
— Если бы вы изучали астрономию, вы бы знали, насколько далеко луна. И не говорили глупостей. — Кириллов нахмурился, будто он до этого был уверен, что я всё знаю, а тут я вдруг стала странное говорить.
— Это мечта, а не глупость. И никто мне не может запретить мечтать. Тобой управляет желание автора и прописанный сценарий. Тебе бы для начала стать просто человеком, а не планктоном.
— Никто не может управлять человеком! — воскликнул он, но без огня, скорее — как будто повторял заученное. Заново вбивал в себя свои же мысли.
19.
19.
Любые изменения начинаются с малого.
С ноготочков, с бровок, с татуажа.
#МариРестайлинг
Я разозлилась и на Кириллова, и на всех вокруг. Мне было так обидно, что всё это лишь спектакль. Это же я теперь Россию спасти не смогу! А ведь уже уже настроилась! Было б это прошлое, я б таких дел наворотила! В хорошем, естественно, смысле.
А теперь? В романе все события в одном городе! А это значит, они не выпустят меня за его пределы.
Страх холодком прополз по позвоночнику.
И утром я побежала проверять вокзал.
Одноэтажное здание терпеливо стояло на месте и сбегать никуда не собиралось, рельсы тоже лежали спокойно.
Я выдохнула. Ладно. И что теперь?
Первое, что пришло в голову — это привести себя в порядок. Если уж меня заперли в этом городе. Надо соответствовать.
Вооружившись информацией от Шатова, я пошла к модистке в магазин готового платья. Розовое чудо с синими цветочками я торжественно сожгла. Вместо него купила тёмно-серую юбку до щиколотки, белую рубашку с высоким воротом и жилетку из плотной шерсти с красивой вышивкой на груди. Шляпку серую с полями и кожаную обувь на каблучке.
И велела сапожнику сделать каблук на правом ботинке чуть выше — на два сантиметра. Он поставил несколько дополнительных набоек прямо при мне, и теперь я почти не хромала.
А ещё купила деревянную трость. С медной ручкой в виде черепа. Просто не смогла пройти мимо. В ней ещё и лезвие спрятанное оказалось. Мне сначала её продавать не хотели, потому что трость исключительно мужская и негоже девушке с черепами ходить. Но я как в руки её взяла, так и не выпустила.
Хромота с ней почти не чувствовалась.
Волосы, хоть убей, были тонкими, тусклыми и сухими. Решила, что делаю потом комплексное восстановление с маской и кератином, а пока купила себе парик. Такие длинные золотистые волосы до спины, из хвоста лошади, какой-то, судя по плотности и жёсткости. Но меня они вполне устраивали.
Подвела брови, раздобыла у продавщицы румяна, пудру и аналог помады. Буквально через шесть часов я стала нравиться себе в зеркале. Не идеал, конечно. Но уже и не уродка. Даже глаза засияли, они так и остались бледно-серыми. Но теперь казались скорее загадочными, чем больными.
Работница магазина, которую я заставила бегать вокруг меня весь день, восторженно ахнула, увидев мой новый образ. И даже перчатки мне презентовала.
— Я всем скажу, где купила наряды. К вам повалят покупатели, — пообещала я, жалея, что не подготовила визитки.
За все хлопоты оставила расписку от Ставрогина. Так и написала на листках, который мне выдал Кириллов:
«Я, Ставрогин Николай, готов понести затраты за Марию Тимофеевну Лебядкину».
Собиралась дописать: «как за жену свою и единственную любовь», но побоялась, что никто не поверит, и ограничилась миролюбивым «в муниципально-благотворительных целях». Пусть гадают, что сия красота означает. Нарисовала таких писем я десяток. Всю ночь работала, пока бумага не закончилась.
Вопрос денег стоял очень остро.
А мне ещё нужна была еда и новая квартира.
Когда выходила из лавки модистки, на меня налетел мелкий пацан. Ударившись об меня, он споткнулся и растянулся в грязи, заляпав моё новое платье.
Я прищурилась, размышляя, прибить его или заставить чистить мне одежду. Что за непруха такая? Вот стоило только принарядиться!
— Держи вора! Он хлеб у меня украл! — Заорали рядом, и быстрые шаги взбаламутили грязь. — Сейчас покажу, как воровать!
К нам, задыхаясь и расталкивая людей, подбежал толстый мужик. Лицо у него было как у разъярённого быка, красное и злобное, на голове красовалась чёрная фуражка с красным цветком, как у казаков. И поверх одежды он натянул белый передник. Ткань передника трещала от того, как сильно её натянули, живот у мужика был огромным.
Бык схватил ребёнка за рваную рубаху и поднял в воздух на вытянутой руке.
Тут я увидела, что мальчик почти рыдает, глаза у него испуганные до ужаса, а к груди он прижимает надкусанный белый хлеб, вымазанный в грязи.
Я отряхнула платье и очень вежливо попросила:
— Отпустите ребёнка. За хлеб я заплачу, раз уж у вас совести нет.
— У меня совести нет? Он ворует целыми днями! Обнёс половину города! Розгами его надо!
— Этот ребёнок должен учиться, а не бегать по улицам. Вы должны были накормить его и отвести к родителям.
— У меня нет родителей, — пискнул мальчик, извиваясь и пытаясь вырваться.
— Тогда надо было найти для ребёнка дом!
