Мальчик из Ямы 3: Летные Часы (СИ) - Герко Гизум
Вечером я сел с тетрадью и посчитал, потому что считать перед тем, как делать, у меня к третьему курсу стало рефлексом, как у коменданта наряды.
Будильников в общежитии сотни полторы. Дозревают они не разом, но волной, по десятку в неделю. Десять минут на штуку плюс дорога плюс разговоры, потому что без разговоров первогодок будильник не отдаст, он с ним попрощаться должен. Выходило часов пять в неделю чистыми. Пять часов в неделю у меня не было. У меня не было пяти свободных минут в среду, я проверял. Третий курс выжег свободное время до сухого бака. Это была просто физика, и физику я уже один раз записывал в тетрадь по другому поводу.
Отказать было можно. Слово «нет» я выговариваю без акцента. Но я помнил первый курс: как соседа по строю, проспавшего кухню, комендант потом гонял неделю, и как тот весь месяц ходил, будто в чужих сапогах. Весь первый курс ходил сейчас в этих сапогах по очереди. Отказать им было можно. Спать после этого было бы хуже.
И тогда я посчитал третий вариант.
Чинить не будильники. Чинить умение.
Наука про пружину собачки передается за двадцать минут, я сам ее получил когда-то за пятнадцать, от жизни, бесплатно, вместе с разобранным будильником, который надо было собрать до подъема. Первогодок с руками средней кривизны усваивает ее с одного показа. Дальше арифметика делала стойку: если каждый обученный обучает следующего, наука расходится по этажам сама, без моего участия, со скоростью, которую я даже прикидывать не стал, потому что для прикидок такого рода у меня имелась инстанция посерьезнее.
Полкредита за вход. Не за ремонт. За науку.
Цену я назначил ниже рынка побудки и выше нуля, потому что бесплатной науке не верят, а дорогая наука отсеивает как раз тех, кому она нужнее всего. Полкредита первогодок находил всегда: это было дешевле сахарной подписки на соседа и несравнимо дешевле наряда вне очереди.
Ночью я доложил про схему в наушник, до, по правилу, хотя полетов схема не касалась. Правило к маю расползлось у меня далеко за пределы кабины, и я не сопротивлялся: решение, произнесенное вперед, весит иначе, это я уже знал.
Она молчала секунды полторы. По ее курсу это была экспертиза с выездом на место.
— Схема принята к наблюдению. Прогноз роста: удвоение обученных за срок меньше двух недель. Уточнение прогноза: спрос конечен. Будильников сто сорок восемь. Наука достигнет последнего раньше осени и остановится.
— Знаю. Это не завод. Это прививка.
— Формулировка внесена. Раздел наблюдений пополнен: ты продаешь то, что у тебя не убывает. Отмечаю как редкое достижение для носителя конечных ресурсов.
Я хотел сказать, что время на обучение у меня как раз убывает, но посчитал и промолчал: три ученика по двадцать минут, а дальше они сами. Она была права по обыкновению, а я по обыкновению проверил. У нас в семье так принято.
«Служба 12» учредилась в четверг и получила всю положенную учреждению бюрократию, всерьез и понарошку одновременно, в той пропорции, в какой это вообще делается в нашем кубрике.
Название придумалось само: изделие 12, служба 12. Первогодки потом были уверены, что двенадцать это номер приказа, и я не разубеждал: вера в номер приказа дисциплинирует лучше самого приказа.
Журнал службы завелся в обычной тетради. Довоенные вахтенные журналы с чистки архива я на это дело не тронул: они проходили по описи как бумага писчая, а бумага, пережившая спор с Марком, имеет право на покой. Марк, кстати, узнав про службу, не сказал ни слова про опись. Он пришел с другой стороны: принес форму расписки. Сам. Разлинованную, с полями, с местом для даты и подписи.
— Без формы расписка не документ, — сказал он. — Раздел два, пункт шесть: форма утверждается заранее. Устного я не подошью, потому что устно у нас только фольклор.
Форма гласила: «Науку принял. Обязуюсь обучить одного. Гарантийные условия разъяснены». Три строки, ни одной лишней. Дэйв, изучив документ, предложил дописать четвертую: «Претензий к мирозданию не имею». Марк отклонил поправку как не имеющую юридической силы. Дэйв сказал, что у мироздания тоже нет юридической силы, а претензии к нему тем не менее есть у каждого, и внес формулировку в свой журнал мнений, в раздел наблюдений, где она с тех пор и живет.
Гарантия у службы была настоящая. Если будильник, чиненный по науке, умирал в течение месяца, ученик перечинивал бесплатно, а если спор заходил в тупик, из гарантийного фонда выплачивались полкредита. Фонд лежал в жестяной коробке из-под пастилок от кашля. Символизм коробки я оценил не сразу, а когда оценил, менять было поздно: фонд уже был опечатан по всей школе Марка, вощеная нитка, пломба из припоя, и вскрывать учреждение ради шутки я не стал. Шутка полежит. Ей в коробке не тесно.
Пинцеты на службу выдал Ходан. Я зашел к нему в субботу внизу за одним, для себя, и не успел объяснить зачем: он дослушал до слова «будильник», ушел в глубину инструменталки и вернулся с тремя пинцетами и горстью скрепок, уже согнутых под нужный угол. Положил все это на край верстака и ушел в свой угол. Где он видел изделие 12 изнутри, я так и не узнал.
Первых учеников было трое, я отбирал их по единственному признаку: чтобы жили на разных этажах. Науку я выдал каждому за один вечер, в сушильной, на разобранном изделии, по методике, которой меня учила жизнь: сначала показываешь, где у механизма характер, потом где у него болячка, потом смотришь, как человек подгибает пружину, и молчишь, пока он не перегнет. Перегибают все. Это входит в науку: пружину, перегнутую в первый раз, человек запоминает пальцами навсегда, а пружину, подогнутую правильно с первого раза, забывает к ужину.
Через неделю обученных было семеро. Через две, как и предсказывала инстанция, шестнадцать. Каскад работал сам: обученный учил следующего, расписки стекались в журнал, полкредита капали в фонд и в мой карман в пропорции, которую я установил заранее и в которую не вмешивался. Первогодки начали называть первых трех «старшими мастерами службы», сами, без всякого приказа, и старшие мастера носили звание так, как носят все первое в жизни: не упоминая и не снимая.
Дэйв, понаблюдав за конструкцией с неделю, вынес определение в своем жанре, то есть такое, которое потом цитировал весь кубрик. Он сказал, что это пирамида наоборот: в пирамиде наверх текут деньги, а вниз обещания, у нас же вниз текла наука, а наверх не текло почти ничего. Я спорить не стал, я уточнил: пирамида, у которой спилили вершину, в строительном деле называется фундаментом. Дэйв подумал и внес в журнал мнений оба термина, через запятую, одним мнением, чтобы не тратить лимит на смену. Юриспруденция в кубрике крепла, а вместе с ней и геометрия.
Работало не со всеми, и об одном случае я обязан доложить, потому что он единственный за год не закрылся.
Первогодок с третьего этажа, фамилию не называю, пришел ко мне не за наукой, а за ремонтом. Положил изделие на стол и полкредита рядом. Я объяснил порядок: полкредита это вход в науку, ремонт человек делает сам, при мне, за двадцать минут. Он сказал, что чинить не хочет и не будет, что ему не нужна профессия, ему нужен звонок в шесть, и что он платит те же деньги, а я их не беру, и в чем тогда смысл.
Смысл был в том, что руками я по этому изделию больше не работаю, потому что тогда меня хватит на десять человек в неделю, а этажей четыре и полторы сотни будильников. Я это ему изложил, честно и подробно, потратив минут пять.
Он выслушал, забрал полкредита, забрал будильник и сказал, что понял. Понял он другое. К концу недели по третьему этажу ходила версия, в которой Форк завел на будильниках кормушку, чинить умеет, но не чинит, потому что жадный, а «наука» это способ брать деньги и не делать работу. Версия была стройная, вся из подлинных звеньев, и опровергнуть ее было нечем: обученные с третьего этажа подтверждали, что чинили сами, и этим только подтверждали ее главный пункт.
Я не пошел объясняться. Объясняться было не с кем и незачем: человек не соврал, он изложил случившееся так, как оно выглядело с его стороны, и с его стороны оно так и выглядело. Служба на третьем этаже пошла медленнее, чем на остальных трех, и к концу года разрыв не закрылся. Он и не должен был закрыться. У меня не было для этого товара, а он не покупал никакого другого.
