Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри
И всё же я не могла не отметить ясные голубые глаза Гавриила Вяземского, хотя бы потому что эти глаза сейчас также пристально рассматривали меня. И, думаю, не ошибусь, если скажу, что во взгляде этом смешалось удивление и недоумение. Разумеется, тут же вспомнила, что выгляжу сейчас, как кочегар в платье. Вряд ли кому-то из присутствующих когда-либо доводилось лицезреть подобную картину.
— А что у нас происходит?.. — выронил беспомощно Климент Борисович. — Происходит у нас обычный рабочий день. Станционные хлопоты, и не более того.
— Станционные хлопоты, говорите? — взгляд Вяземского на мгновение переместился на начальника, а затем снова вернулся ко мне. — Насколько могу судить, свои хлопоты вы пережили на хрупкие плечи сударыни?
— Пелагея Константиновна, — представилась я деловым тоном и даже хотела протянуть руку для рукопожатия, но вовремя одумалась, и добавила: — Васильева.
— Васильева? — уточнил инспектор. — А вы часом не приходитесь родственницей усопшему начальнику.
— Прихожусь…
— Да дочка это его, дочка, — быстро вмешался Климент Борисович и шагнул вперёд, отгораживая меня от Вяземского. — И никакие хлопоты я на сударыню не перекладывал. Пелагея Константиновна, так сказать, по собственной инициативе решила себя проявить, но это пустяки, — он глупо хихикнул.
А мне в тот момент захотелось снова использовать ключ в своих руках, но уже для другого, не совсем свойственного ему дела.
— Что же, сударыня тоже работает на станции? — осведомился инспектор.
— Разумеется, нет! — почти выкрикнул Толбузин-старший, прежде чем я успела рот раскрыть. — Пелагея всего лишь пожелала отдать последнюю дань погибшему отцу на месте его безвременной кончины! Других дел у барышни, само собой, тут нет и быть не может!
Кажется, рука моя инстинктивно дрогнула. Лишь здравый рассудок уберёг меня от необдуманного поступка, который мог бы стоит Клименту Борисовичу жизни.
Какой же гад! Вы только посмотрите на него, а?! Да тут бы всё на воздух взлетело, если меня не оказалось поблизости!!! Негодяй! Фирменная сволочь!
— А вы, собственно, по какому вопросу прибыли? — продолжал лебезить Климент Борисович. — Почему меня в известность не поставили? Всё-таки нехорошо, вот так — среди дня…
— Я поставил в известность прошлого начальника станции, — спокойно объяснил Вяземский. — Господин Васильев должен был получить оповещение о проверке в связи с некоторыми неблагоприятными происшествиями последнего времени. Известие о его кончине застигло меня в пути.
— Происшествия? — как бы удивился Толбузин. — Да помилуйте, какие у нас тут происшествия? А какие были, те уже в прошлом. Начальник станции теперь я и держу всё в строжайшем контроле. Можете не беспокоиться, Гавриил?..
— Гавриил Модестович.
— Гавриил Модестович, — подхватил Толбузин, — не извольте сомневаться. Знаю, у моего предшественника случались определённые заминки в работе. Однако отныне станция в надёжных руках, — он расплылся в театральной улыбке, к которой инспектор остался совершенно равнодушен.
— Тем не менее, проверку я провести должен, — заявил Вяземский. Данный транспортный узел находится на особом контроле в министерстве. И мне поручено досконально разузнать, как обстоят дела на месте.
— Что ж, проверяйте, — почти не дрогнув, согласился начальник. — Скрывать нам нечего…
— Вот и отлично. И первым делом мне бы хотелось получить отчёт о начале сегодняшнего рабочего дня, — инспектор критически оглядел стоявший на путях поезд, из трубы которого до сих пор валил подозрительно чёрный дым. Да и запах на платформе стоял не самый приятный. Кроме того, всюду была разлита вода из гидранта. В общем, все признаки того, что утро на станции не задалось.
— А давайте-ка мы первым делом лучше выпьем чаю, — благостным голоском предложил Толбузин. — Вы с дороги и наверняка устали…
— Чай обождёт, — отрезал Гавриил Модестович. — Сначала отчёты.
— Как пожелаете. Тогда пожалуйте в мой кабинет…
— Погодите, — вклинилась я в их диалог. — Климент Борисович, вы намеревались сопроводить меня…
— Пелагея Константиновна, — оборвал Толбузин, — как видите, у меня появились более значимые дела, — он повернулся к сыну: — Фёдор, проводи, пожалуйста, сударыню к месту гибели её отца. А мне предстоит разговор с господином инспектором.
— Но, отец, я ведь не знаю… — начал растерянно Фёдор.
— Сама найду, у обходчиков спрошу, — бросила я гневно и зашагала прочь, злая на весь мир.
Глава 12.
У меня разве что пар из ушей не шёл, ещё гуще, чем из паровозной трубы. Такой подлости я от Климента Борисовича никак не ожидала. Отец отзывался о нём, как о человеке мягком, но сообразительном. На деле же вся сообразительность Толбузина-стершего, как выяснилось, сводилась к заискиваниям перед столичным инспектором. Оставалось надеяться, что Вяземский всем тут задаст хорошего жару. А я умываю руки.
В моей помощи не нуждаются? Прекрасно! Ещё один коллапс на станции, и новый начальник взвоет в потолок. Тут уж никаких сомнений. Вопрос только, чем обернётся этот коллапс. Железнодорожное хозяйство — это вам не репу сажать. Тут люди могут погибнуть, как погиб мой отец. И, конечно, мне совершенно не хотелось проснуться однажды утром и узнать, что из-за некомпетентности Толбузина пострадали невинные души.
Но что я могла сделать? Сейчас меня переполняли горечь обиды и гнев за туполобость некоторых личностей. Вот только гневаться я могла сколько угодно, а реально изменить ситуацию не могла. Пока не могла. Для начала нужно было хотя бы остыть, чему весьма способствовала промозглая осенняя погода. Однако я не чувствовала холода — только злость.
И она едва не вспыхнула стократно, когда я заслышала за спиной:
— Пелагея, подождите же!
Господи, дай мне сил! Фёдор! Чтоб ему!..
— Пелагея, вам опасно ходить одной по путям! — этот идиот нагнал меня, когда я уже приближалась к одному из обходчиков.
Его звали Семён Трофимович Кувалдин. Он давно работал на станции, и наверняка был в курсе вчерашнего происшествия во всех подробностях.
— Пелагея!..
— У вас совсем нет работы? — я резко повернулась к Толбузину-младшему. — Неужто телеграф сломался?
— Насколько мне известно, телеграф исправен… — пробормотал Фёдор с абсолютно растерянным лицом.
— Так идите и удостоверьтесь в этом лично.
— Зачем?
— Затем, что вы, если мне не изменяется память, приставлены помощником телеграфиста, — я чуть не повысила голос, хотя, по правде говоря, лучше бы отвесила подзатыльник по этой безмозглой растрёпанной башке.
— Пелагея Константиновна, — вдруг улыбнулся Фёдор, — но я ведь не могу вас бросить…
— Ещё как можете.
— Нет-нет, это исключено, сударыня. Ежели б я вчера не доглядел…
— Вы до скончания времён будете напоминать мне о вашем подвиге? — спросила строго.
Толбузин обидчиво поджал губы:
— Да как можно?.. Я вовсе не считаю за подвиг своё деяние. Лишь забочусь о вас. Вам ведь нельзя нынче волноваться и оставаться одной. Да отец наказал…
— А вы всё делаете по указке отца?
Тут Фёдор уже взаправду обиделся:
— Ну, знаете ли, ваши слова разбивают мне сердце.
— Так сберегите его для будущих сердечных подвигов, — снова развернулась и зашагала к Кувалдину, надеясь, что уж теперь Толбузин оставит меня в покое.
Надеждам этим сбыться было не суждено…
— А всё же оставить вас, Пелагея, я никак не могу, — он вновь увязался за мной, и я решила, что лучшая тактика с навязчивым спутником — игнорирование.
— Здравствуйте, Семён Трофимович, — поприветствовала я обходчика, который спешно спрятал что-то в карман.
Как только он открыл рот и дыхнул на меня, сразу стало понятно — что именно он утаивал:
— Здравия вам, сударыня, — с горечью отозвался Кувалдин. От него несло спиртным за версту. Даже если бы он только что не пригубил горячительного, его густая рыжая борода и усы, кажется, навечно впитали этот гадкий запах. — Ох, горе-то какое, Пелагея Константиновна. Светлая память вашему доброму батюшке. Уж на что человек был толковый, внимательный, добрый.
