"Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Сапожников Борис Владимирович
Старушка, сидевшая на лавке, уже начала искоса на меня поглядывать.
— За дерево сходи! — сказала она мне вдруг.
— Чего? — не понял я.
— За дерево сходи, говорю! — строгим тоном велела она мне. — Не вздумай в подъезд соваться. И так все углы загажены.
— Я не по этим делам, бабушка! — примирительно сказал я, не желая ввязываться в конфликт. — В цивилизованном обществе воспитан.
Однако старушка, не поверив мне, погрозила крючковатым пальцем.
— Знаю я вас! Все вы — цивилизованные. А чего тогда у нас в подъезде так воняет?
— Потому что кошек подъездных не моете, бабуль! — не сдержался я. — Вот и воняет!
— Ах ты охальник! — взвинтилась бабка. — Да я тебе сейчас!
Она замахнулась на меня клюкой, но я успел проворно отбежать в сторону. Бабушка поворчала еще немного и переключилась на воспитание дворового мальчишки, который «очень громко» стучал мячом. А я тем временем, махнув рукой, побежал к метро.
— Куда несешься? — осадил меня вдруг резкий голос. — Чуть с ног не сбил!
Я поднял глаза.
Передо мной почти в полном составе стояло семейство Фалиных: отец Насти, Михаил Кондратьевич, ее маменька, Анастасия Андреевна, и сама Настя. Только футболиста Юрика не хватало.
Настя была все так же мила и красива — такой я ее и помнил. Ну и с чего бы ей меняться? Полгода прошло, ну чуть больше. Не тридцать же лет.
Радостный, я уставился на нее. Все те же милые сердцу глаза, мягкие локоны… Стройная фигурка, одетая в легкий бежевый плащик. На руке — сумочка-ридикюль. Взять бы ее в охапку и затискать как следует! Но нельзя…
— Здравствуйте! — второй раз за день выдавил я из себя.
Настина мама сжала губы ниточкой и неестественно улыбнулась. Так люди с огромным ЧСВ улыбаются обычно тем, кто «ниже» их по рангу: вахтерам, официантам, водителям такси…
Ну с этой все понятно. А я, лопух, зря поверил в то, что люди меняются. Кто их поймет, этих женщин? Неясно, какая шлея ей под хвост попала, что она снова сквозь зубы со мной разговаривает. А батя-то чего?
Михаил Кондратьевич тем временем просто кивнул мне и отвернулся. Настя стояла, вперив глаза в свои лаковые туфли, на которых уже были капельки начинающегося дождя.
— Можно мне поговорить с Настей? — снова сказал я. Меня эта неопределенность начинала уже раздражать. Прокаженный я, что ли?
Настина мама презрительно дернула плечиком и наконец выдавила нечто членораздельное.
— У тебя тридцать секунд! — сказала она, глядя на дочь, словно на арестантку в тюрьме строгого режима, и отошла в сторону. Михаил Кондратьевич, по-прежнему глядя куда-то в сторону, поплелся за ней.
Я метнулся к Насте, но обнять ее не решился. Я словно чувствовал, как ее маменька буравит нас взглядом. Я просто наклонился, изо всех сил пытаясь заглянуть ей в глаза.
— Что случилось-то? — нерешительно спросил я. — У нас все в порядке.
Я и впрямь ничего не понимал. То ли лыжи не едут, то ли… Может, настоящий Эдик ее обидел, пока я там, у себя, в 2025 году короб с заказами за спиной таскал? Да нет, не похоже. Я, конечно, не был совершенно знаком с моим названным братом-близнецом, но почему-то был уверен, что он — отличный парень: добрый, надежный, свойский.
Настя наконец подняла на меня глаза.
— Мама у меня в комнате решила прибраться, — едва слышно прошептала она. — И нашла…эти…
— Чего «эти»? — вылупился я.
Сплошь загадка на загадке, и загадкой погоняет.
— Да скажи ты нормально наконец, Настя! — взмолился я. Краешком глаза я заметил, как пасущая дочку Анастасия Андреевна покосилась на нас.
— Да резинки она у меня дома нашла, — прошипела Настя, не решаясь подойти ближе. — Ну после того вечера остались, когда ты приходил… Родители тогда на даче были. Она мне такой разнос устроила… Сказала, что я… в общем, мне кажется, даже наш сантехник дядя Рома таких фраз не употребляют. У меня теперь режим — как на зоне. Утром подъем, вечером — построение… На все прогулки — только с ней.
Во дела! Час от часу не легче.
— А чего ж ты в общагу-то снова не съедешь? — изумился я. — Раз тебе дома устроили санаторий строгого режима.
— Не пустят меня больше в общагу, — опять едва слышно прошептала Настя. — Мама папу настропалила. Рассказала ему про находку интересную. А он, в свою очередь, к вахтерше наведался и предупредил ее, что ежели она мне там снова койко-место выделит, то выселят ее за сто первый километр в двадцать четыре часа с конфискацией…
— Анастасия! — резко окрикнула Настю маменька. — Нам пора. И скажи своему… этому… чтобы на километр больше к тебе не подходил.
Настя, еще раз в отчаянии посмотрев на меня, засеменила следом за родителями. А я, будто оплеванный, так и остался стоять, не замечая, что начался настоящий проливной дождь.
Мимо меня бежал народ к метро, раскрывая на ходу зонтики. Те, у кого не было зонтиков, обходились чем придется: накрывались журналами, куртками… А я… а я так и стоял.
— Чего встал-то малахольный? — потряс меня за плечо какой-то мужик. — Не пришла, что ль, твоя ненаглядная? Не придет уже. Видишь, ливень какой? Дуй к метро!
— Пришла, — вяло отозвался я. — И «подарок» принесла.
Сидя в вагоне метро, я помаленьку пришел в себя, успокоился и стал думать, что делать дальше.
Кажется, беззаботная пора закончилась. Только недавно я беззаботно попивал пивко с Дениской, Мэлом и Толиком, стоя за грязным столиком в советской пивной пятидесятых, и радовался поступлению в институт. Да даже не поступлению. Радиотехникой я никогда особо не интересовался. Просто радовался тому, как мне снова подфартило. Никакой работы, никакой необходимости оплачивать съемную хату. Живи, учись, ходи на пары, получай стипендию… В общем, из мажоров в курьеры, из курьеров — в студенты.
А сейчас я попал, как кур в ощип. И что мне делать, я совершенно не представлял.
Уж не знаю, что там было у Насти с Эдиком. Я даже думать об этом не хотел. Ясно одно — отдуваться придется мне.
«Да, Эдик…» — с грустью обратился я мысленно к своему названному близнецу. — «Как же не вовремя ты испарился…»
Есть, конечно, другой вариант — не отдуваться вовсе. А прийти рассказать все как есть, по честноку.
Мол, не видел я вашу Настю в глаза больше полугода. Даже телефон ее поначалу не вспомнил. Я вообще не понимаю, как я тут очутился — и в этот, и в прошлый раз. Ходил себе спокойно, работал курьером, заказы развозил — а потом — бац! — и снова в СССР, стою в коридоре института, у стенда со списком поступивших.
Не, такое не годится. Тут же заберут в больничку с мягкими стенами — в Кащенко. А там жизнь, пожалуй, еще больше не сахар.
Случись этот инцидент с резинками попозже, хотя бы в восьмидесятых — мне, наверное, повезло бы больше. Тогда люди вроде бы более просто смотрели на эти вещи. А в двухтысячных — так и вовсе не проблема. Но сейчас я в пятидесятых.
Еще и ста лет не прошло, как крепостное право отменили. Двадцатые годы с их «свободной любовью» давно миновали. Сейчас в государстве — другой курс. Снова семья, скрепы, хранить себя для мужа и все такое. Не живут до брака вместе. Даже в гостиницу не поселят парня с девушкой, если они друг другу не муж и жена.
Естественно, что Настина мама, найдя в тумбочке у дочери всем известное изделие Баковского Республиканского завода (по цене сорок три копейки за упаковку), подняла ор. Хотя чего поднимать-то? Настя — совершеннолетняя, с кем хочет, с тем и встречается. Я не какая-нибудь плесень — работаю, в институт вот поступил. Не я, точнее, а Эдик. Но такие уж нравы в этом обществе — сначала свадьба, а потом — все остальное.
А жениться настоящий Эдик, как и я, видать, не спешил…
Да, дела… голова кругом…
Чтобы хоть как-то отвлечься, я посмотрел на людей, сидящих напротив. Так, ничего особенного. Обычная картина. Уставшие люди возвращаются домой — кто с работы, кто с учебы. Вон какая-то дама в корзинке живого гуся держит. На рынок, наверное, специально за ним ездила. Гусь недовольно ерзает и вскрикивает.
