Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор
Взяв цилиндр, я отряхнул его и отдал Ефимке — приладить ремешок.
И тут, посмотрев за борт, увидел волны.
Вот это да! Длинные, ровные, чистые гребни шли к суше рядами, будто кто-то далеко в океане аккуратно толкал под водой широкие стеклянные стены. Мечта серфера! И, что самое интересное — у берега уже мелькали тёмные фигуры. Люди на досках!
Я чуть сигарой не подавился от изумления. Вот уж не думал, что серфинг известен в дремучем девятнадцатом вере! А вот: гавайцы вовсю рассекали волны.
Схватив подзорную трубу, стал жадно вглядываться в полосу прибоя. Да, это были аборигены с досками. Серфы у них длинные, — в два человеческих роста — тёмные, и, видимо, тяжёлые. Мужчины ложились на них, выгребали, ловили гребень и неслись к берегу, выпрямившись или почти выпрямившись. На берегу смотрели, кричали, смеялись. Лучших серферов встречали гулом.
Моана подошла к борту. Посмотрела на гавайцев, потом на меня.
Теа ткнула пальцем в море, потом в мою грудь.
— Федя так? — спросила она на своём новом страшном русском.
— Федя лучше, — сказал я. — Сейчас сама увидишь. Достать мою доску!
Матросы переглянулись.
— Графскую корытину? — уточнил кто-то.
— Её самую. И быстро.
Крузенштерн, услышав шум, вышел наверх.
— Что происходит?
— Иван Фёдорович, я иду налаживать отношения с местным обществом.
Он посмотрел на берег, потом на меня.
— Граф, если вы разобьётесь о риф, я запишу это как самовольное оставление судна.
— Прошу добавить: при самых драматических обстоятельствах!
Тем временем принесли доску.
— Ефимка, натри воском!
Матрос принялся обихаживать моюбразильскую красавицу. Я пока разделся до панталон с подтяжками. Цилиндр оставил. Прилаженный Ефимкой ремешок подтянул под подбородком, чтобы он держался, как каска. Архипыч истово перекрестился:
— Побереги себя, батюшка!
— Непременно. Видишь, и кофею покушал, и шапку одел.
Поздно.
Спустил доску на воду и сам следом. Теплая вода приняла меня, как родного. Погреб к берегу, стал ловить подходящую волну. Первая ушла от меня. Я поздно начал грести, доску чуть развернуло, пена ударила в бок. Цилиндр рвануло назад, ремешок душевно врезался в подбородок.
Вторая тоже вышла паршиво. Нос зарылся, меня окатило водой, доска дёрнулась. Один гаваец рядом что-то крикнул, явно совет. Или оскорбление. В спорте это часто одно и то же.
На третьей я поймал ритм.
Гребок. Ещё. Волна подхватила корму. Доска пошла. Лёгкая, быстрая, послушная. Я почувствовал, как хвост держит воду, как два плавника не дают сорваться боком.
Встал.
Панталоны хлопнули по ногам.
Цилиндр остался на голове.
Мир вдруг стал простым: под ногами доска, за спиной волна, впереди берег, а всё остальное — Крузенштерн, Янг, Резанов, коровы, Кабри, семейная жизнь — отвалилось к чёрту.
Я шёл не прямо к берегу, а в сторону, по «лицу» волны. Доска слушалась. Чуть нажал пяткой — повернула. Вернулся к гребню. Снова вниз. Пена шипела, брызги летели, ветер свистел в ушах.
И вот я уже парю над волнами. Молодость, солнце, тепло, адреналин бурлит, с корабля за мною наблюдают восхищенные мужчины и влюбленная женщина… Вот что я называю счастьем!
Местные на ближайших досках заметили меня почти сразу. Сначала засмеялся один. Потом второй. Затем смех пошёл по воде, добрался до берега и там разросся.
Ну еще бы: белый человек, в цилиндре, панталонах подтяжками, на странной куцей доске.
Я показал им пару поворотов, и смех сменился изумленными криками.
Один из местных серферов попытался пройти рядом. Доска у него была длинная, красивая, но тяжёлая. Она несла его величественно, но прямо. Моя же резала воду, как наглая рыба. Я ушёл перед самым пенным гребнем, повернул, выскочил обратно на чистую часть волны.
И вот тут гавайцы взорвались.
С корабля тоже орали. Матросы, кажется, забыли, что ещё час назад называли мою доску корытиной. Теа прыгала у борта и что-то вопила, Моана стояла рядом, улыбалась гордо и опасно — как женщина, которой повезло удачно выйти замуж.
А берег просто бесновался.
Дети бегали по берегу, поднимая брызги. Женщины взаходили в океан, заслоняли глаза от солнца, стараясь лучше рассмотреть меня. Мужчины показывали на доску.
Я поймал ещё одну волну. Самую чистую.
Она подняла доску мягко, широко, как ладонь великана. Я встал ниже, согнул ноги, повёл её вдоль гребня. Цилиндр сидел на голове, душа пела, плечи горели, и всё это было прекрасно.
Наконец, доска вынесла меня почти на песок. Я спрыгнул, едва удержав равновесие, подхватил её за край и попытался выйти из воды с достоинством. Получилось… так себе. Цилиндр съехал набок, ремешок впился под подбородок, панталоны облепили ноги, подтяжки мокро хлопали по плечам.
Если бы меня сейчас увидели в Петербурге, точно вычеркнули из приличного общества.
Если бы увидел хороший антрепренёр — взял бы на афишу.
Зато берег ревел.
Гавайцы окружили меня сразу. Дети лезли первыми, женщины смеялись, мужчины показывали на волну и руками изображали мой поворот перед пеной. Несколько темнокожих татуированных гавайцев-серферов хлопали себя по бёдрам, кричали, снова показывали на воду, потом на меня.
Смысл был понятен без переводчика: белый идиот в цилиндре оказался не совсем идиотом.
Церемонно сняв цилиндр, я вылил из него воду и поклонился. Толпа одобрительно взвыла.
Потом заметили татуировки. Сначала один старик показал на моё плечо. Потом второй осторожно тронул кожу возле тэту. Я дёрнулся.
— Эй, без рук! Осторожнее, уважаемый.
Старик что-то спросил. Я показал рукой в море, потом на себя, потом изобразил Моану: ладонями изобразил груди, потом махнул в сторону корабля. Не уверен, что вышло прилично, но гавайцы загудели с вновь вспыхнувшим интересом.
Один из серферов сказал что-то, где явно прозвучало не местное слово, похожее на «Нуку-Хива» Значит, поняли: знаки не их, но островные, полинезийские. Однако настоящая слава досталась не мне.
Доске.
Серферы окружили её, как учёные анатомы — свежий труп. Поднимали, удивлялись лёгкости, стучали пальцами по обшивке, переворачивали. Когда увидели два малых деревянных плавника у хвоста, особенно изумились У их досок ничего подобного не было.
Я, в свою очередь, посмотрел на местные доски, лежавшие рядом на песке. Длинные, почти в четыре метра, выдолбленные из цельного тёмного дерева. Красивые, но явно трудноуправляемые. На такой доске можно было величественно лететь прямо, а вот резать волну, уходить в сторону, возвращаться к гребню — почти невозможно.
Конечно, все сразу бросились обмениваться опытом. Я им показал рукой: вот доску несёт боком. Потом ткнул пальцем в плавники: держат направление. Пяткой нажал на песок, изобразил поворот. Потом рукой провёл по воздуху, как по лицу волны.
Серферы поняли не всё, но главное уловили.
И вдруг люди начали расступаться. Те, кто секунду назад лез к доске, отодвинулись. Серферы выпрямились. Женщины перестали хохотать в полный голос.
К нам приближался крупный гаваец.
Средних лет. Широкий, тяжёлый, довольно полный, но не рыхлый. В нём была сила человека, который давно не бегает сам, потому что другие бегают за него, но если понадобится — догонит и сломает шею. Шел он неторопливо, толпа сама расступалась перед ним без приказа.
За ним второй островитянин нёс доску. Чуть короче, чем у остальных, прекрасно обработанную, тёмную, блестящую, богато украшенную. По краям — узоры, краска, мелкие вставки из раковин. Даже не зная местных правил, можно было понять: это высокостатусная вещь серьезного человека.
Крупный гаваец остановился передо мной.
Посмотрел на мою доску. Потом на меня. Потом опять на доску.
Я тут же шутливо раскланялся, взяв цилиндр на отлет.
— Добрый день. А мы тут, эта, досками балуемся.
Дородный тип присел, провёл ладонью по моей доске, одобрительно цокая языком, постучал по обшивке, Поднял, выразительно удивился легкому весу. Потом перевернул и долго рассматривал два малых плавника.
