Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей
— А кто станет лечить? — спросил он наконец.
— Лекарь, которому поверит суд. И при нём квартальный, чтобы видел всё своими глазами.
— Инспектор врачебной управы у нас Беккер, Людвиг Карлович, — сказал отец. — Немец, живёт в Немецкой слободе. Человек тяжёлый, зато на руку чистый. Петербургских не любит.
— Завтра воскресенье, — сказал Павел. — Немцы по воскресеньям визитов не принимают.
— Значит, поеду к нему после обедни незваным.
Отец хмыкнул совсем как Виллие и придвинул мне толстую пачку листов, исписанных где писарской рукой, где крупным павловским почерком.
— Это свидетели. Кого мы с писарем не застали, Павел обошёл сам. Прочти до среды.
Листы я унёс к себе и читал их до полуночи. Люди, которых обошли отец с Павлом, говорили одно: старик до последней недели сам считал деньги и узнавал соседей по именам. Против них стояли четверо свидетелей двоюродных, и тяжелее всех весила присяга Зотова, потому что он один показывал как лекарь.
Снять её мог только сам Зотов, живой и в своём уме.
Беккер принял меня в шлафроке и с трубкой и вставать навстречу не стал. Был он стар и грузен, с сеткой красных жилок на щеках, и долго разглядывал меня.
— Салтыков, — сказал он с сильным выговором. — Петербургский. Тот, что при Виллие. Слышал, слышал. Молодые петербургские господа приезжают в Москву учить нас, стариков, как пускать кровь.
— Как её не пускать, Людвиг Карлович.
Он вынул трубку изо рта и впервые посмотрел на меня с интересом.
— Чем обязан в такой день?
— У вас в городе сошёл с ума лекарь. Зотов, у Покровских ворот. Со среды лежит привязанный, цирюльник дважды отворял ему кровь, а управа его ещё не видела.
— Управа не обязана бегать за всяким пьяницей.
— За всяким нет, — согласился я. — Только этого пьяницу в среду будут поминать в суде. Он свидетель по делу о наследстве и показал под присягой, что завещатель повредился умом. Заявители просят прочесть его показание как есть, раз сам он теперь сумасшедший. А ежели после выяснится, что сумасшествие его проходит за три дня, и управа о том знала, да не поглядела?
— Узнала управа об этом от вас, и только что, — отрезал Беккер.
— Оттого я и пришёл.
Пыхая трубкой, он смотрел в окно, на свой садик, где куры рылись под кустами смородины, а я ждал.
— Вы ведь сторона в этом деле, Салтыков. Это ваша сестра судится, мне говорили.
— Сестра. Потому я и прошу вас. Лечить его сам я не стану. Скажу, что вижу, а капли, ежели понадобятся, дадите вы, своей рукой, и запишете. И пусть при нас будет квартальный.
— Вы, выходит, уже знаете, чем он болен, не видав его?
— Знаю, чем болеют люди, которым неделю не дают вина. А наверняка скажу при вас.
Беккер выколачивал трубку о край стола так долго, что я начал считать удары. Потом он крикнул в глубину дома что-то по-немецки, и ему принесли сюртук.
— Ежели вы ошиблись, — сказал он, вдевая руку в рукав, — я напишу об этом в Петербург. Самому Виллие.
— Пишите. Он любит, когда пишут коротко.
В карете Беккер сидел, отвернувшись от меня к окну, и заговорил, только когда мы свернули на Покровку.
— Таких, как ваш Зотов, ежели буянят, у нас свозят в Екатерининскую богадельню, к умалишённым. Там они в разум и приходят. Кто приходит.
— А много ли приходит?
— Половина где-то. — Беккер пожал плечами. — Прочих отпевают.
Довольно было двоюродным объявить Зотова буйным, и богадельня доделала бы за них остальное. Против этого мне и нужны были при нём управа с журналом и полиция.
Квартального я попросил захватить по дороге, с квартиры за углом. Оказался он молод и румян, и при виде инспектора управы вытянулся так, что звякнула шпага.
Домишко Зотова, деревянный, в три окна, стоял в кривом переулке, и ставни на нём были закрыты среди бела дня. На лавке у калитки сидел детина в синем кафтане и строгал ножом палку. Увидев меня с Беккером, он поднялся и загородил калитку плечом.
— Не велено, — сказал он.
— Кем не велено? — спросил квартальный.
— Господами.
— Твои господа мне не начальство. — Квартальный отодвинул его локтем. — Посторонись, это управа.
Жена Зотова встретила нас в сенях, с красными от бессонницы глазами. Увидев квартального, она перекрестилась, а при виде саквояжа Беккера заплакала. Меня она, кажется, не заметила вовсе.
— Батюшки, лекари… Пятый день никого не признаёт. Цирюльник сказывал, дурная кровь в голову бьёт, два раза отворял, а ему всё хуже.
Зотов лежал у печи, привязанный полотенцами за руки к спинке кровати. Лет ему было около сорока пяти, он зарос сивой щетиной, и рубаха на нём была мокрая, хоть выжимай. Руки его, насколько пускали полотенца, ходили ходуном, а пальцы всё время что-то собирали с одеяла, щипали и стряхивали на пол. Глаза его бегали по углам и на мне не задержались ни разу.
— Крыса, — прохрипел он, глядя мне за плечо. — Вон пошла, к ведру. Гоните её, сударь…
— Прогоним, Корней Демидыч, — сказал я. — Дайте-ка руку.
— А старик пускай не глядит, — забормотал он, отворачиваясь к стене. — Чего он в углу сидит? Чего глядит?
В углу никого не было. Беккер покосился туда, потом на меня и ничего не сказал.
Пульс у Зотова я считал по часам Беккера и насчитал сто двадцать шесть ударов. Сердце в слуховой трубке стучало часто, но ровно, и перебоев я не услышал. Потом я сунул ему под мышку градусник, который выдувал для меня в Петербурге Аким Фадеич, и держал, пока Беккер не махнул мне рукой.
— Тридцать восемь и четыре, — сказал я, поднеся градусник к свече.
— Это по какой же шкале? — нахмурился Беккер.
— По моей. Сто градусов меж тающим снегом и кипятком. По Реомюру выйдет около тридцати одного.
Беккер покачал головой и что-то записал. Тем временем я задрал Зотову мокрую рубаху и осмотрел грудь и живот. Сыпи не нашлось. Судить по этому о пятнистой горячке было ещё рано. Только с чего бы ей начаться ровно на третий день после того, как у человека отняли вино? Шея у него гнулась свободно, подбородок до груди я довёл ему сам, и он даже не поморщился. Шишек и ссадин на голове я не нашёл, зрачки были равные и от свечи сужались оба разом.
Оставались ещё дурман и белладонна. От них человек тоже бредит и ловит мух, только кожа у него при этом сохнет и горит, а рот делается сухим, как бумага. Зотов же, сколько я его ни трогал, был мокрым с головы до пят.
Я взял с подоконника чистый лист, сложил его вдвое и поднёс Зотову к самым глазам.
— Корней Демидыч, вот вам рецепт. Прочтите, что тут прописано.
Он сощурился и пошевелил губами.
— Кора хинная… — проговорил он. — Две драхмы… на три приёма. — Лоб его сморщился. — Почерк скверный. Кто писал?
Беккер выхватил у меня лист, перевернул и посмотрел на свет. Бумага была чиста с обеих сторон.
— Он читает пустой лист, — сказал Беккер.
— Читает, — согласился я. — Притворщик сказал бы, что лист пуст. Горячечному что ни подай, он в нём и увидит то, чего нет.
Пробу эту в моём веке знает всякий, кто дежурил ночами в приёмном покое, и зовут её по имени немца Рейхардта, который опишет её лет через сто. Беккеру я этого, понятно, не сказал.
— Горячка с перепою. Притворства тут нет, и сумасшествия тоже. Когда он пить перестал, сударыня? — спросил я жену.
Она покосилась на квартального.
— Говори, говори, — буркнул тот.
— В воскресенье, барин. Господа приехали, что с наследством судятся, все бутыли из подпола повынесли, а на ворота своего человека посадили. Велели, чтоб к суду был трезв. Он два дня ходил сам не свой, и руки тряслись. А в среду вскочил середь ночи да на улицу…
— Так и было, ваше благородие, — подтвердил квартальный. — Я его с мостовой подобрал. Босой, от чертей отбивался. Насилу вдвоём с караульным до дому довели.
Сказано всё это было при полиции и при управе — ради того я их сюда и вёз. Своего свидетеля двоюродные довели до горячки сами, и теперь это знали двое, которым поверит любой суд.
