Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин

Мы взяли перископ — самодельный, из двух зеркал в жестяном коробе, у Ольшанского такой один, — бинокль и Дёгтева.

Сначала я проверил шаги.

Февральский лист говорил: от нашего бруствера до горловины — двести десять шагов; от горловины до проволоки — сто сорок. Считаны они были не мной, а Дёгтевым, с ноября, по ночам.

Ковтун и охотник из тамбовских протянули по ходу шнур с узлами, промеряя доступную часть, а дальше я мерил глазом по вешкам.

Двести десять шагов от бруствера до горловины оказались верны.

Сто сорок до проволоки — нет. Их стало меньше: немец за зиму вынес рогатки вперёд, и теперь от горловины до первого ряда было около ста двадцати.

Двадцать шагов в нашу пользу и в его тоже.

Потом увидел воду.

Низина теперь стояла полная. Он лёг рядом, взял у меня перископ, посмотрел и вернул.

— Аршин с четвертью в середине. Я вчера ходил на кромку.

— Пройдём ли по ней?

— Пройдёте по краю, где доски. Их четыре ряда, я клал сам. Только доски нынче под водой на ладонь, и по ним нужно идти не глядя, а помня.

— А кто их нынче помнит?

— Я и двое моих.

Считать пришлось и другое.

Я велел Ковтуну засечь, сколько немец держит одно место под наблюдением. Шевелились редко и в двух точках: наблюдателю, простоявшему четыре часа, всё равно приходится переменить ногу.

К полудню у меня в книжке стояло: наблюдение — левее одинокой сосны и правее пня; ракеты — по расписанию, три раза; смена — на рассвете и в сумерках, когда со стороны нашего окопа виден дым их кухни.

Дым их кухни я отметил особо. Вчера утром за такой дым мне заплатили двумя убитыми, и было в этом что-то, чего я не стал додумывать при людях.

Проволока стояла в три ряда.

Первый — рогатки, вынесенные вперёд, редкие, на скорую руку, поставленные, судя по всему, зимой и в темноте; второй — основной, на кольях, глубиной шагов в пять, старательный; третий — прижатый к самому брустверу, низкий, «спотыкач», которого с нашей стороны почти не видно и о который в темноте кладут ноги.

Всё это стояло у меня в феврале на схеме, и всё это я знал. А вот чего у меня на схеме не стояло, я разглядел только к третьему часу, и разглядел не сам.

— Ваше благородие, — сказал Дёгтев. — Гляньте левее ольхи. На бугорке.

Я глядел на бугорок минут десять и ничего не видел, кроме бугорка.

— Что там?

— Земля свежая. Её в феврале не было. И ход к ней есть, только он с изгибом, потому его не видно.

Я стал смотреть иначе — не на бугорок, а вдоль линии, — и увидел то, что должен был увидеть с самого начала: бугорок стоял так, что с него простреливался весь наш подход к горловине вдоль, во фланг.

Пулемётное гнездо.

Через полчаса Ковтун нашёл второе, правее, симметричное первому, и симметрия эта была не случайной, а рабочей: два фланкирующих ствола, поставленных крест-накрест, кроют низину и подход к проволоке лучше, чем десять стволов, бьющих в лоб.

— Терентий Иваныч. Отчего ты про них не написал?

— Я про них не знал, — ответил он. — Я в феврале уехал с ротой на смену, а как вернулся, стал считать шаги, а земля свежая — она за пятнадцать дён отгорела, я её и не отличил.

— Вы меня, ваше благородие, спросили тогда про проход. Я вам сказал, что знаю. Про машины вы не спрашивали.

За полтора месяца лист устарел в двух местах из трёх: проволока приблизилась, вода поднялась, на бугорках появились два ствола.

Я велел вынести перископ левее, а сам переписал лист заново.

Против второго столбца я поставил новое число и рядом слово «мерить ночью».

Против первого — галку.

К Свиридову я пошёл в четвёртом часу, потому что дело со мной было у него, а не у меня у него, и приходить следовало мне.

Вторая батарея стояла за перелеском, в дворках, и меловая дощечка у дороги висела на прежнем месте, только надпись на ней была другая. Свиридов вышел в шинели внакидку, с батарейной книгой под мышкой, и по книге я понял, что разговор будет коротким и по делу.

— Слыхал, — сказал он вместо приветствия. — Мне вчера прислали из дивизиона: придать наблюдателя со связью в распоряжение капитана Северцева. Наблюдателя дам. Провода не дам, у меня его девять катушек на всю батарею.

— Из штаба фронта. Пока не дали ни вершка.

— Дадут, — согласился он. — Когда?

— Обещано на этой неделе.

— Обещано, — повторил он и кивнул на дощечку у дороги. — Мне тоже обещано. Я на ней с января пишу, чего у меня нету. Раньше писал, чего есть, — выходило короче.

Мы вошли в землянку. На столе лежала батарейная книга, стояла кружка и лежала стреляная латунная гильза, которой он прижимал бумаги, чтоб не разлетались, и всё это я помнил с ноября.

— Сколько у вас на нынешний месяц?

— Сядьте, — сказал Свиридов. — Вам это надо услышать сидя.

Он раскрыл книгу, полистал и повернул ко мне.

— Тогда считайте. На нынешнем участке у меня четыре орудия. Отпуск на них на март — сто восемьдесят выстрелов. Это шестьдесят на четверть часа работы по ста саженям, я вам это уже говорил в феврале, и с февраля переменилось одно только число.

— Отпуск делят по стволам?

— По стволам, — подтвердил он с удовольствием человека, которому наконец задали правильный вопрос.

— Что нужно, чтобы сделать проход по вашей мерке?

— По моей мерке? — он посмотрел на меня почти весело. — На один проход в ваших трёх рядах — не меньше двухсот шрапнелей при низких разрывах, с наблюдением, с проверкой, и фугасных штук пятьдесят на колья и на то, чтобы сбить эти ваши гнёзда. Двести пятьдесят на один проход.

Он закрыл книгу.

— И это ещё не всё. Проход я сделаю — и он будет виден. Немец за ночь его залатает или поставит на него машину. Так уже было в декабре у соседей: три дня резали, на четвёртый пошли, а он в проходе поставил станок и положил роту в затылок.

— Значит, днём не пойдём.

— Значит, не пойдёте, — подтвердил он. — А ночью я вам помогу мало: без наблюдения я лягу либо по вас, либо в белый свет.

— Мне и не нужен проход, сделанный вами.

Свиридов посмотрел на меня внимательно и в первый раз за разговор отложил книгу.

— А что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы вы молчали, покуда я иду. Проход я прорежу руками. А когда мы будем в его окопе, мне понадобится, чтоб вы за четверть часа закрыли две вещи: балку, по которой к нему подходит резерв, и вот эти два бугорка, если они оживут.

— Два бугорка — это шрапнелью не берётся, там земля.

— Значит, фугасными.

— Фугасных у меня немного, — сказал он.

— Мне много и не нужно. Но нужно в те четверть часа, а не в те, которые вам назначат накануне в расписании.

Он молчал дольше, чем я ожидал.

— Вы понимаете, что я стрелять по вызову с передового не имею права? — сказал он наконец. — У меня расписание огня подписано в дивизионе за сутки. Если я в нём не значусь — я самовольничаю.

— Вам приказано придать мне наблюдателя со связью.

— Наблюдателя, — согласился Свиридов. — Про то, что я обязан слушать этого наблюдателя, в бумаге не написано ни слова.

Он взял карандаш и написал в книге строку.

— Слушать буду. Только уговор: пока провод цел — я ваш; провод порвался — я стреляю по последнему, что вы просили, и не переношу никуда, покуда не услышу вас снова. Иначе я вас же и накрою.

— Уговор. Так и запишем.

— И запишите себе: полтора выстрела в сутки на орудие. Ежели после вашего дела с меня спросят, отчего я в одну ночь выпустил месячную треть, — я покажу вашу подпись.

Он повернул книгу ко мне, и я расписался.

— Наблюдателя вы дадите.

— Дам. Молчанов, поручик, — он мотнул головой в сторону землянки. — Малый толковый, только молодой и до сих пор наблюдал с бугра, а не из чужого окопа. Вы его поведёте с собой в первой волне, и он с вами, скорее всего, там и останется.

Молчанов вышел, услышав фамилию: длинный, в шинели не по росту, с трубкой полевого телефона на ремне, и, доложившись, немедленно постучал ногтем по мембране.