Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
Перед делом письма полагается просматривать, чтобы в них не ушло лишнего. В марте я это делал сам и добросовестно.
Нынче не просмотрел ни одного.
Я подумал об этом один раз, и мешок ушёл.
Своё письмо я отдал последним. Оно было уже сложено; на сгибе оставалась видна первая буква имени.
Я помню вечер, когда это имя впервые показалось мне чужим. Когда оно перестало быть чужим, не помню: это случилось незаметно, где-то между двумя зимами.
Михеев увязал мешок и отдал посыльному.
Посыльному надо было поспеть к полевой почте до рассвета. Он поспел, и мешок ушёл с утренней подводой. Я узнал об этом через неделю — вместе с прочим, чего в эту ночь ещё не было.
Какие-то письма придут раньше, чем в те же дома придёт другая бумага, какие-то позже. Порядок этот не зависит ни от чего и не может быть исправлен.
Футляр с крестом лежал у меня в вещевом мешке, под запасными портянками, с октября.
Когда всё, что можно было сделать, было сделано, я вынул его и открыл.
Крест был холодный и маленький. Белый шёлк пожелтел по краям: мешок мок и высыхал вместе со всем прочим.
Его прислали почтой вместе с бумагой. Бумагу я тогда прочёл, а крест не вынимал.
Его прислали за Пруссию — за августовское дело, когда рота вышла из окружения не потому, что я придумал что-нибудь умное, а потому, что пошёл туда, откуда стреляли реже.
Ни разу за всю войну я его не надел.
Сперва не было случая: на позиции его не носят, а в тылу я бывал только по делу. Потом сделалось поздно, и объяснять уже было неловко.
Теперь надевать не имело смысла. Человек, который скоро выйдет отсюда, виден с германской стороны ровно настолько, насколько он виден, и крест на груди ничего не переменит.
Я закрыл футляр и убрал обратно, под портянки.
Из тех, кто был со мною в августе четырнадцатого, на этом плацдарме не лежало ни одного человека.
Тех, августовских, я помню поимённо. Это единственный список, которого я никогда не записывал.
За крест под портянками заплатили они.
Михеев сидел рядом и раскрывал новую страницу в клеёнчатой книжке.
Написал сверху: «22 мая». Ниже — «Числится».
Правый столбец оставил пустым.
— Начну его с утра.
Это он сказал не мне.
Я поглядел на пустой столбец и подумал о том, о чём думать не следовало: к вечеру там будет число.
Оно определилось не этой ночью, а раньше — когда я считал подноску, вёл два хода и велел укрывать свежую землю. Оно уже существует, его только ещё никто не знает.
Михеев закрыл книжку и убрал за пазуху.
Позже я собрал старших: Турова, Тарабрина, Зотова, Ковтуна и Сороку. Трое из пяти были нижние чины.
Повторили в последний раз.
Фонарь закрыли наглухо. Говорил я, они не перебивали.
Прохода в проволоке два. Правым, более широким, идёт первая волна; левым — вторая, с разрывом, чтобы не сойтись под первым перенесённым огнём.
Если проход окажется закрыт своим же огнём, нового не искать и напролом не лезть. Ждать у проволоки столько, сколько понадобится: человек, ищущий проход под огнём, находит его один раз из трёх.
Первая волна — Турова, вторая — Тарабрина. Машины работают вдоль, не по фронту.
Заградительный по германскому ходу начнётся с атакой. Когда его снимут, нам не скажут; наблюдателю смотреть туда постоянно.
Возврат — две красные, запасной сигнал — три длинные. Слова только два: «пошёл» и «садится». На всякое иное не отзываться и не оборачиваться, чей бы голос ни был.
Подноска двумя цепями с разных направлений. Время, считанное на плацу, — надвое.
Замены — названы; повторить.
Туров повторил порядок медленно, с промежутками. На заменах остановился и назвал всех поимённо.
Последним назвал себя. За себя — Тарабрина.
Тарабрин в апреле пришёл ко мне из чужого полка по наряду. Теперь стоял заменой за начальника команды.
За месяц с небольшим.
Так это и делается. Учат делом.
Пока Туров повторял, я думал не о том, о чём положено.
Я не знал про завтра ничего.
Была у меня прежняя память. Не эта — другая, привезённая сюда. Всю первую зиму я сверялся с ней, как сверяются с расписанием.
Про это лето она говорила одно: здесь будет большой успех.
Не говорила ни часа, ни цены, ни того, что станется с моими людьми.
Такое знание не стоило ничего. Оно не подскажет, брать левый проход или правый, хватит ли гранат, доживёт ли до вечера Туров.
Ещё прошлой зимой я открывал её как справочник и искал подсказку. Находил редко, и она чаще всего оказывалась не про то.
Сверяться я перестал в марте. Не решил перестать — стало не с чем. Не оттого, что забыл. Оттого, что переменил.
В той истории не было особой команды, двадцати листов и людей, которым я отдал право решать без меня. Не было тех строк в расписании огня, которые появились из нашей работы.
Я вынул из неё эти вещи и вставил свои. После этого память перестала быть расписанием.
Осталось смутное чужое воспоминание о лете, которое ещё не наступило.
Стало быть, дальше я иду, как все.
С той разницей, что у меня есть сто семьдесят четыре человека, которых я учил четыре месяца.
Порядок из девяти пунктов, из которых некоторые куплены дорого.
И три строки в чужом расписании огня.
Больше у меня нет ничего.
И это больше, чем было у меня когда бы то ни было.
Туров кончил повторять и стоял, ожидая.
— Всё верно. Повторили правильно.
— Тогда я пойду, — сказал он. — Проверю первую партию.
Зотов ушёл к машинам. Ковтун — к своим. Сорока — к подноске.
Последним уходил Тарабрин и на выходе обернулся.
— Ваше высокоблагородие. А в двадцать листов это войдёт?
— Что именно?
— Ну вот это всё. Что нынче будет.
Я сказал, что войдёт, если будет кому записать.
— Так я запишу. У меня карандаш есть.
К рассвету небо со стороны местечка поднялось и стало серым.
Германская проволока из чёрной сделалась рыжей.
Легла роса. Её не было третью неделю.
Люди лежали и не двигались. Сто семьдесят четыре человека, из них шестьдесят — впервые.
Кто лежит так впервые, тот слушает. Прочие уже не слушают: услышать всё равно нельзя.
Наблюдатель не сводил глаз с германского хода.
Ход молчал.
По расписанию его накроют с первым залпом и будут держать до особого распоряжения. Чужая строка в чужой бумаге — про ход, который мы нашли слишком поздно.
Больше я про него ничего сделать не мог.
Стало слышно птицу — одну, где-то за гребнем.
Она пела, как всякая птица в мае. Ничего не зная.
Я вынул часы и держал их открытыми.
Стрелка подходила к половине пятого.
Она передвинулась ещё на минуту. Потом ещё.
Кто-то справа кашлянул в рукав. Его не одёрнули.
Тарабрин прошёл вдоль партии пригнувшись и лёг на место.
Шадрин подтянул ножницы, положил под правую руку.
За нашей спиной ударило первое орудие.
Далеко, в самой глубине.
Оно ударило одно. Его было слышно отдельно.
Через две секунды ударило второе.
Потом заговорили батареи по всей дуге горизонта.
Земля пошла.
