Спасти детей. Дилогия (СИ) - Дроздов Анатолий Федорович
К сидящим за столом чекистам вышла супруга Олега Регина с переменой блюд. В совокупности её достоинств и, мягко говоря, некоторых неоднозначных свойств, огромный вес занимало умение готовить. Родители миссис Синицыной хорошо помнили голодное послевоенное время в Беларуси, когда товарищ Сталин, услышав про Фултонскую речь Черчилля, приказал туже затянуть пояса и готовиться к новой войне, в которой бывшие союзники не будут снабжать продуктами – целыми караванами судов, а, наоборот, станут врагами. Поэтому в конце 1940‑х белорусы голодали куда тяжелее трёх лет оккупации. Пирожки из лебеды помнились именно с той поры.
Вот и повелось: гости должны быть накормлены щедро, любой ценой. Культ еды никуда не пропал и в 1960‑е годы, когда с гастрономическими товарами полегчало, затем ещё усилился в 1980‑е, стоило колбасе и другим вкусностям попасть в категорию дефицитов. Особым шиком считалось метнуть на стол богатую снедь, в обычном магазине недоступную, её «достали» по блату и, конечно, мастерски приготовили. С середины 1990‑х товарные дефициты канули в прошлое, многие предпочитают посидеть в кафе или быстро закинуть в себя фаст‑фуд. Если выдаётся пикник или юбилей – вызвать кейтеринг. Регина подобным образом не поступала ни разу, всегда готовила сама, предпочитая раньше отпроситься с работы и простоять у духовки до полуночи. С недавних времён у неё появилась старательная ученица Зина Белкина, та с юности точно не избалована мак‑драйвами и бургерами.
– Утка по фирменному рецепту моей мамы, фаршированная черносливом, яблоками и… угадайте сами – чем.
Она взгромоздила на обеденный стол поднос размером едва ли не с боевой дрон, как ещё донесла и не уронила, сама замерла в ожидании оценки. Как дочь военного и жена гэбиста, прекрасно знала, что некоторые застольные разговоры не для её ушей, и стоит удалиться, но уход на кухню до того, как услышала похвалу своей стряпне – выше сил любой женщины.
Мужики, умявшие энное количество холодных закусок, потом жульены с грибами и курицей, наивно полагали, что это и всё, потом срубили по отбивной с картофельным пюре, и вот ещё…
– Оставьте место для торта, – с улыбкой предупредил Олег Дмитриевич. – Иначе нанесёте моей дражайшей смертельное оскорбление.
– Как ты ещё форму выдерживаешь! – изумился Кочергин. – По весне расплывался словно офисный планктон. Писать тебе в аттестации «в строевом отношении подтянут» рука бы дрогнула. Сейчас, даже после больницы – боец!
– Так это с гостями, – вздохнул майор. – Началась новая жизнь. В обычные дни считаем с женой калории, носим фитнес‑браслеты. Держим баланс жиры‑белки‑углеводы. Сейчас ранка поджила, снова меня как молодого погонят на полосу препятствий, марш‑бросок с полной выкладкой… Кто служил в обычных войсках, знает. Начальство почему‑то считает, что на задании нам придётся воевать с кем‑то типа американских морпехов, причём – голыми руками.
Сама мадам, автор продовольственного изобилия, хранила талию и умеренность форм, хоть вряд ли готовилась вручную ломать хребты наёмникам из Французского иностранного легиона.
– Круто! – позавидовал кто‑то из молодых. – Вам в команду пополнение не нужно?
Зря он это сказал при начальнике управления. Олег попытался перевести всё в шутку, убеждал: перспективы неопределённые, не исключено, что спецгруппу расформируют, и он сам вернётся на прежний участок работы.
Чем он занимался конкретно, бывшие сослуживцы точно не знали, довольствовались слухами. В том специфика работы: о ней в полной мере осведомлён лишь непосредственный начальник, сосед – только в том объёме, что позволено. Информация о спасении детей из 1941‑го года расползлась, но без подробностей. А в КГБ не те нравы, чтоб пихать майора локтем и после очередной рюмки приставать: «Ну, мне‑то скажи! Братан! Мне‑то можно, знаешь же, я – могила». Вообще‑то не распускать язык после выпитого входит в базовые навыки чекиста, кто сим талантом не владеет – с вещами на выход.
Была ещё одна причина утаивать львиную долю правды. Награда от Президента, повышение звания – всё это здорово, но в понедельник ожидался разбор полётов с аналитиками. Те точно не станут гладить исключительно по шерсти. Майор посматривал в окно столовой, за которым ветер нёс сорванную сентябрьскую листву. Будущее представлялось гораздо более туманным, нежели тогда, когда выполнял сложную, но вполне понятную работу в Управлении по Минску и Минской области. Неприятные предчувствия не могла вытеснить и победить даже шикарная фаршированная утка, принесшая Регине комплименты от гостей и лавры триумфатора.
Лейтенант Андрей Сергеевич Лиходеевский явился на совещание после первой примерки формы. Естественно, носить её намеревался как можно реже, лишь по особо торжественным случаям, когда иначе запрещено. Не потому что, как это объявлялось в советских винно‑водочных отделах: «Гражданам в спецодежде спиртное не отпускается». Сотрудники КГБ не стыдятся своей службы, скорее – гордятся, но афишировать принадлежность к ней не стремятся.
Председатель назначил сбор на 12−00 в своём кабинете, значит – в узком кругу, хоть число так или иначе посвящённых в операцию «Ратомка» исчисляется сотнями. В приёмной уже ждали Олег, Антон, Зина и капитан Вашкевич, которого после всего вместе пережитого звали просто Володей. Помещение было довольно обширное. Кроме портрета Президента Беларуси со стены смотрел и Феликс Дзержинский с характерным для него печальным выражением на узком остробородом лице, кстати, земляк – родился неподалёку от Минска.
Зинаида только‑только получила приказ об аттестации прапорщиком, ещё не успела начать пошив формы. Ей как девушке это наверняка будет приятнее, и отнесётся к делу гораздо обстоятельнее. Словно в Российской империи, где говорили не «шить мундир», а «строить мундир». То есть тщательно и капитально. С премии за детдом экипировалась на осень в гражданском виде и, о чудо, немного подвела глаза. Всё равно – косметики на порядок меньше, чем у Кристины или любой девушки 2020‑х годов.
– Что грустим, камрады? Давно под пулями не бывали? Олег, ты вообще потерянный какой‑то, – заметил Андрей.
– Дома не всё хорошо, – признался тот. – Жена передумала и не хочет взять сироту. Утром объявила окончательное решение. Говорит: в ближайшие год‑два будет сильно занята, к тому же возит дочку на занятия и в секцию гимнастики. Пока Ксюха чуть не подрастёт, до тех пор о втором и речи нет.
– Была бы я устроена, точно взяла бы. А так – без своего жилья, без семьи… – Зина вздохнула. – Как вспомню Анюту… Она испугалась, забилась под кровать, чудом её нашла. Едва вытащила в числе последних. Выскочили из детдома, там что‑то горит, стрельба… Девочка обняла меня за шею, а я понимаю – если прилетит немецкая пуля, то одна на двоих. Обе там и останемся. Навсегда. А остался Боря… Я бы Анечку не отдала! Но у неё уже новый дом, новая семья. Мне запрещено её навещать, малышка должна поскорее забыть ужас войны и всё, что напоминает о спасении. Адрес знаю, раз ездила, смотрела издали… Девочку вели мужчина и женщина, держали за руки, Анюта радостная такая, смеётся, с большим голубым бантом в волосах. Одели красиво, в дорогую импортную курточку, сапожки. Повезло ей… А я по‑прежнему одна.
Антона она отшила, когда парень пытался перейти «из френд‑зоны в бой‑френды». Это по его словам, Зина же описала отказ в более сочных выражениях. Инстинктивно оба держались в противоположных углах приёмной. Семейные отношения Квашнина также складывались непросто, он совершенно не помнил жизнь в компании сестёр, наверняка и сам должен был вырасти несколько другим, обязанным заботиться о младших… Поэтому свёл до микроминимума общение и с родителями, чтоб не обнаружили подмену. Забегал домой, обнимал отца и мать, махал пятернёй близняшкам и моментально снова исчезал «по очень срочным государственным делам».
Андрей находился в подвешенном состоянии после ультиматума Кристины: выбирай – я или служба. Встречались, она неоднократно оставалась на ночь в его доме, понятливая Зина уходила в особняк охраны напротив… А утро не приносило ясности: это последнее рандеву или нет. Такой вот парадокс времени – навести порядок в своей личной жизни сложнее, чем нагеройствовать в путешествиях по прошлому. Один только Володя, человек‑гора, белорусский вариант Халка, чувствовал себя в своей тарелке.
