Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич
Москва. Замоскворечье.
В подвале было сыро и холодно. Не прохладно, а прямо промозгло. Чувствовалось, что где-то там ледник, через который его и того пленного провели. Молодой стрелец не сопротивлялся. Ему было страшно, но на удивление с ним обращались без злобы.
Наоборот.
Когда он чуть не свалился в Москва-реку, вылезая из той лодки, ему подали руку. Подтолкнули в верном направлении. Тот страшный человек, говоривший гэкая и экая, по пути всучил ему сухарь, улыбнулся или… Да черт, с такой рожей тут и не поймешь, что он сделал. Но вроде бы кулаком не приложил и на том спасибо. А удирать от казаков было совсем страшно. Лучше уж с ними.
Одного из пленников почти сразу, еще до переправы, отделили. Его увел куда-то один из казаков. Больше о нем молодой стрелец ничего не знал.
Второму, взятому с ними человеку, пришлось хуже. При малейшей неловкости он получал то оплеуху, то пинок, то тычок. На виду никто из казаков оружия не держал, но было ясно, в любой момент они извлекут ножи и могут порезать. Спрятать можно было и в сапоге, и в кушаке. и на теле.
А теперь их провели по каким-то тесным улочкам, ввели в какой-то дом. То ли кабак, то ли черт пойми что. Молодой стрелец не особо шлялся по подобным заведениям, старался блюсти честь батюшки. За что над ним более старшие товарищи посмеивались, но он думал что это признак уважения и снисхождения. Он решил так сам.
Ему глаза не завязывали, а вот второму пленному натянули шапку так, чтобы ваще ничего не видел, толчки и пинки усилились. Один из казаков песню запел. Все это делалось, как понял смотрящий на все с приличной долей удивления стрелец, для отвода глаз и введения в заблуждение.
Посадили их порознь. Каморки были малые, вырытые в земле и обложенные деревом. Сырым, чуть прогнившим. Молодой стрелец даже думал, что при желании можно вырыть путь наверх, проскрести ветхую древесину. Но, смысла в этом он никакого не видел. Куда удирать? К своим?
За весь этот путь он все отчетливее осознавал, его подставили свои же. Десятник наобещал с три короба, воспользовался его слабостью, желанием отомстить. Видано ли, хана зарезал. Мать честная. Парнишке с каждой минутой становилось все страшнее. Но с кем поговорить? С казаками? Да они разве помогут?
— Э. Малой. — Заговорил с ним второй пленник. Речь звучала приглушенно, но после периода тишины, напугала стрельца. Он вздрогнул. — Э. Чо замолк. Знаю. Тута ты. Чо молчишь? Выбираться думать надо. Они с нас шкуру живьем снимут. Знаю я этих.
— Ты меня сам убить хотел. — После паузы, с трудом выговорил молодой стрелец. Он не был уверен в своих словах. Все же схваченный был не одним из тех двоих. Он стоял и смотрел по сторонам, когда все происходило.
— Я? Да брось. Мы же так. Попугать. Десятник же тебе денег дал, вот и… — Говоривший закашлялся.
— Ага. Так я и поверил.
— Хошь верь, хошь нет, а казаки нас порешат. Ты их рожи видел.
— Да у тебя самого не лучше.
— Дурак.
— Может и дурак. Да только лучше я с ними, чем с тобой.
— Это верно. — В коридоре раздался третий голос. Знакомый. Тот самый сабельник был здесь. — Лучше с нами. Давай, рассказывай, что да как было. Точно и четко.
Молодой стрелец ощутил как по спине пробежал холодок. Ему вмиг стало страшно. Говорящий внушал ему какой-то подсознательный ужас. Без жалости, не думая, он убил ножом одного и, скорее всего, мог бы убить их всех. Если это было нужно и полезно для его дела.
— Говори, парень. Я тебе, мы тебе жизнь спасли.
Тоже южный говор, тоже казацкий, но не такой ярко выраженный, как у того главаря отряда.
— Да что я? Стрелец я. Отец у меня тоже стрельцом был. И дед был. Дед еще при Иване в стрельцы поверстался. — Начал парень. — А отца татары убили. И мой черед служить пришел.
— То добро. А хан, которого ты на мосту зарезал как поросенка, причем? Ладно ты ему горло пересек. Умел ты. Но причем?
— Так. — Сбился, немного помедлил, продолжил. — Так десятник мой, Фрол Семенов.
— Молчи, падаль! — Взревел второй пленник. — У! Я тебе. — Дальше что-то скрипнуло, послышался удар, второй, третий. — Нет! Нет! Не надо! Молю!
— Ты молчи. — Сабельник говорил спокойно откуда-то из коридора. В темноте было не разобрать. — А ты, паря, продолжай.
Молодой стрелец сглотнул. Он слышал как тяжело дышит второй пленник.
— Касимовцы эти, они же гады перебеглые. Вся Москва гудит про то. То в Тушино, то у нас, то опять в Тушино, потом к Жигмонту ушли, а сейчас тут. На людей царевых напали. Тоже Москва гудит. Ну и мы, как стрельцы, как люди что порядок блюдить… Блюстеть… Соблюдать, и это, чтить и других наставлять. Пошли спрашивать, как так вышло? И с чего они решили, что можно им все? Здесь, в Москве.
— То добро. Порядок должен быть. — Проговорил сабельник. — А дальше?
— Ну а тут, когда все завертелось вижу я, хан. Его схватили, побили и давай к кремлю тащить. А мне же до этого мои сослуживцы из десятка — то. Они несколько дней про татар всякое рассказывали. А тут подходит Фрол Семенов. Десятник наш, и говорит. Денег предлагает мол. Все скинулись, чтобы ты месть совершил.
— Брешешь. — Простонал избитый пленник. — Нет… Не…
Стоны его потонули в еще нескольких звонких оплеухах и ударах.
— Ничему жизнь не учит. — Спокойно произнес сабельник, таящийся во мраке. — Дальше.
— Обещали денег.
— Так ты их и не видел, что ли?
— Нет. Обещали.
— Господь бог. Полна земля русская еще людьми честными. — Усмехнулся человек, таящийся где-то в темноте. И от этого молодому стрельцу стало как-то совсем гадко на душе. Ощутил он, что дурость совершил великую. Но, как десятнику — то не поверить? Он же с отцом бился. И отец его с дедом его. Они всегда друг за друга стояли, а тут. Как так можно? И от обиды даже в носу защипало.
— Я как должно хотел. — Шмыгнул парень носом. — Как… Как старший сказал, и за отца. За отца! Отомстить.
— Понимаю. И дальше чего?
— Да чего? Сбегал, переоделся. Дело сделал.
— Сам?
— Сам. — Холодно ответил парень.
— И не страшно было? Раньше — то людей убивал?
Повисла тишина.
— Страшно. — Наконец выдавил молодой стрелец. — Но я там, на безымянном поле, в полку Воротынского, воеводы нашего, стоял. Как все стоял. Как все бил врага нашего. Не дрогнул. И тут…– Он вновь шмыгнул носом. Вытер лицо рукавом. — Боязно конечно, но… За отца. Сердце скрепил, и грех на душу взял.
— Зарезал, значит?
Вновь повисла тишина, а потом последовал ответ.
— Да.
— Кому угодно это сказать сможешь? И грех готов на себя взять, и кару?
— Да. — Тут пауза меньше уже была. — Я убил.
Парень оказался глуповатым, но честным, и ведущий расспрос казак как-то даже проникся к нему. Нет, не оправдывал он его, но среди людей, что на Дон бежали, такие были. И обычно так выходило, если не помирали они быстро, то учились и становились крепкими казаками, а то и есаулами и атаманами. Стержень в них был какой-то. Упорство и понимание долга и ответственности. Должен сделать, значит сделаю. А коли сделал, то с меня и спрос.
— Ну а ты, падаль такая. За что паренька — то убить хотел, а? — Донесся звук встряхиваемого тела, потом звонкая оплеуха. — Э, в себя приди, черт лживый.
— Я… Да я… это.
— Давай по сути. Соврешь, я тебе мигом.
— Нет… Нет. — Застонал, заныл второй пленник.
Через оплеухи сабельнику удалось выбить из него примерно то же самое, что и из первого, допрашиваемого ранее у реки.
Фрол Семенов заплатил им, чтобы они словили одного его стрельца и проучили. Проучили так, чтобы его никто не нашел. Парнишка замучал, по словам десятника, весь десяток своим нытьем, и жизни от него никакой не было. Доведись до боя, все бы из-за него погибли. Бестолковый, никчемный.
Казак слушал и настроение его портилось. Все сильнее и сильнее с каждым словом. Отчего? Да не верил он в сказанное. Это же бред какой-то. Десятник. Все тот же Фрол Семенов, о котором говорил парнишка. Нанял троих детей боярских! Серьезно? Эти люди не были посадскими людьми,они знали как оружие в руках держать. Служилые они, не иначе.
