Возвращение в Москву (СИ) - Тарханов Влад
Ну а после, поутру к Петру на аудиенцию прибыл вызванный господин Челноков. Среднего роста, довольно упитанный представительный тип в очках в тоненькой оправе. Пётр, у которого пока что со зрением проблем не было, смотрел на этого господина с некоторым чувством снисходительности, но дело даже не в физическом превосходстве, а в том интеллектуальном выражении лица вошедшего, которое Петру показалось дешевой маской. Нет, Михаил Васильевич был отнюдь не глуп. Да и продержаться выборным городским головой в самой Москве столько лет — это надо уметь так извернуться! Но было в нем что-то от простоватой хитрости купца средней руки или приказчика в лавке богатея: уверенность, что сможет обставить, обмануть, втюхать свой товар втридорога. И в тоже время — подспудная боязнь быть изобличенным, этакая угодливая суетность, которая у подобных господ проявляется только к тем, кто выше их по званию, деньгам, положению в обществе.
— Знаешь, зачем ты мне понадобился? — поинтересовался Пётр вместо приветствия.
— Не могу знать, Ваше величество! — чуть более лебезя, нежели необходимо, ответил купец. — Но буду рад исполнить любую волю Вашего величества.
— Тогда скажи-ка мне, друг мой ситный, а что тебя связывало с господами Рябушинским, Гучковым, Милюковым? — и Пётр тяжелым взглядом как будто придавил собеседника к земле. Впрочем, кабинет императора находился на втором этаже, посему придавили купчика к паркетному полу, и никак иначе.
— Мы… с этими господами состояли в одной партии, Ваше величество. — с трудом выдавил из себя Челноков.
(Рябушинский, Челноков, Астров, наш герой — Челноков посередине, истинный центрист)
— Значит, ты с этими господами задумал свергнуть проклятый царизм? Участвовал в заговоре против царя и его власти?
— Ваше величество, уверяю вас, никакого заговора не было, это… недоразумение какое-то, я уверен, что моих коллег в Думе посетило какое-то затмение, ибо мы всегда…
Пётр движением руки прекратил этот внезапный водопад ничего не значащих слов.
— Впрочем, господин… э… Челноков, этот вопрос не я буду вам задавать, отнюдь не я. В лучшем случае — офицеры жандармского корпуса в худшем — Тайной канцелярии.
Увидев, каков эффект возымели последние фразы на посетителя, Пётр кривовато так усмехнулся, мол, испугался, что паркет надо будет отмывать, и продолжил:
— Меня же интересует совсем другой вопрос. И связан он с предстоящей коронацией. Доносят мне, что городская Дума Москвы города генерал-губернатору Вогаку не только не помогает, а всячески палки в колеса вставляет. Не расскажите мне — сие слухи пустые или они имеют под собой основание?
Ледяную вежливость императора городской голова вдруг решил проигнорировать, взбрыкнуло у него ретивое!
— Ваше величество! Вашим указом деятельность политических партий в государстве запрещена. В этих условиях городская дума оказалась парализована и необходимым считается…
— Господин городской голова! То, что городская дума будет распущена — это несомненно. Но тут такое дело… распущена может быть по-разному. Например, с благодарностью от императора за образцовую подготовку к коронации и ее проведение, а может быть и с решением государя о том, что думские деятели всего лишь неумехи. И их надобно направить в города Сибири, дабы там набрались опыта управленческой деятельности. Например, Томский голова жаловался мне, что у него критически не хватает ассенизаторов. Так почему бы БЫВШЕМУ московскому голове не понабраться там, в Томске опыта? Не поработать ассенизатором, так сказать, узнать прелести этой работы с самых низов? Вот когда вернется в столицу, лет через десять-двенадцать, может быть, и в Москве ему на ниве сего ассенизаторства местечко найдется. Человек-то опытный будет! — Пётр произносил последние фразы с явным удовольствием, с каждой фразой как бы макая городского голову в те самые нечистоты, которые могут стать его уделом по жизни.
— Я понял вас, Ваше величество! Я уверен, что городские гласные сделают всё от них возможное, и даже более того, дабы коронация прошла точно по повелению Вашего величества!
«Купцы! Сволота последняя! И вот эти вот хотели управлять государством, а чтобы император у них был заместо куклы на троне: ничего противу этих мерзавцев не пискнуть? »- думы государя-императора были черны, тот день исправил исключительно любознательный Гора, в присутствии которого Пётр как-то незаметно оттаивал душою.
А на следующий день был визит к московскому митрополиту. И тут Пётр вспоминал этот разговор с содроганием. Ибо никто еще ему не доносил так точно мерзкую правду про ситуацию в стране. Впрочем, об этом Пётр предпочёл подумать несколько позже. А пока принесли легкий перекус, и государь готовился произнести речь перед собравшимся у порохового завода обывателями, позволим себе немного прерваться. Ибо делу время, а потехи тоже чуток внимания уделить придётся.
Глава тридцатая
Петр вспоминает разговор со Святителем Алтая
Глава тридцатая
В которой Пётр вспоминает разговор со Святителем Алтая
Казань
16 декабря 1917 года
Надо сказать, что Пётр Михайлович Боярский, который с тринадцатого года находился на посту Казанского губернатора для приема государя расстарался и не взирая на военное время сделал всё возможное и невозможное. В качестве резиденции для самодержца, наследника и ближних людей он предоставил ему собственный особняк. После столь необходимых для путешествующих процедур, всех пригласили перекусить «чем Бог послал» и после сей трапезы все присутствовавшие вставали с ощущением неподъемной тяжести в животе, ибо повара в сей день потрудились на славу.
Пётр Михайлович происходил из не самых богатых полтавских дворян, получил неплохое образование и сразу же стал делать карьеру по статской службе: постепенно поднимаясь от делопроизводителя в Сенате до секретарей губернских, а там уже и должность вице-губернатора, а за ней и пост губернатора пришли, как говориться, в строку. На свои сорок семь лет он выглядел весьма солидным и приятным человеком: чуть полноват, но не оплывший жиром, как волжский хлеботорговец, носил щегольски подкрученные усы и аккуратную эспаньолку. Манеры выдавали в нем человека достаточно вежливого, но с чувством собственного достоинства. Никакого лизоблюдства император не заметил, принимали его именно что ДОСТОЙНО, не забывая о разнице в положении между властителем державы и губернии, но в тоже время, не заискивая и ничего для себя лично не выпрашивая. И это Петру откровенно понравилось. Воровал ли Боярский? Пётр был уверен, что воровал! Этот порядок был заведен задолго до него: государь (князь или царь) садил своего человека «на землю» — давал ему крестьян и земельный надел, но тот должен был служить ему, выставляя воинов «конно и оружно». Что касаемо администраторов, то их садили «на кормление» в города и веси. То есть, зарплаты никто из них не получал, а вот часть доходов от волости, города, княжества шло на прокорм воеводы и содержание его дружины. Конечно, что-то отправлялось и в стольный город, такая практика оставалась и при Петре, в его первое царствование, он тогда пытался ее порушить. Но получалось откровенно плохо. Любой чиновник рассматривал свой пост именно как «место для кормления», а потому коррупция в государстве Российском процветала и казалась неистребимой.
И тут же на вспомнился разговор с митрополитом Московским и Коломенским Макарием. Митрополит происходил из бедной поповской семьи, был шестым ребенком, с детства познал, что такое голод и пренебрежение со стороны богатых людей. Закончил Тобольское духовное училище и там же семинарию. Ради миссионерской деятельности отказался от возможности поступить в Духовную академию. В семинарии сменил свою фамилию на Невский. А после начался его служение г в Алтайской духовной миссии. Вот как сам Макарий вспоминал то время: « исполнял обязанности чтеца, сопутствовал миссионерам в путешествиях, занимался в школе, ходил по домам для научения обращённых молитвам, ухаживал за больными, не гнушался и тяжёлого физического труда: копал гряды в огородах, обмазывал глиной стены убогих жилищ обитателей миссии, словом, шёл всюду, где нужны были для дела миссии труды его».
