Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей

Сердце радостно подпрыгнуло в груди. Доказательство! Жизнь Гришки спасена.

Я сжал папку и приготовился вынырнуть из-под брезента, чтобы со всех ног бежать к Травину.

Внезапно брезент над моей головой резко откинулся.

В лицо ударил слепящий свет масляного фонаря. А в затылок, чуть пониже правого уха, с ледяной тяжестью уперся взведенный ствол кавалерийского карабина.

— Какая досада, Жданов. Вы оказались слишком умным поваром для этой глуши. Положите папку на место. И медленно, без резких движений, вылазьте. Будет так печально, если гарнизон обнаружит второго убийцу, застреленного при попытке грабежа государевой казны, — раздался сверху тихий, насмешливый голос корнета.

Ствол карабина больно вдавился в затылок, прямо под срез шапки. От металла веяло пронзительным холодом и запахом ружейного масла.

Я замер, задержав дыхание. Мозг лихорадочно оценивал шансы. Одно резкое движение, и пуля разнесет мне череп, прежде чем я успею моргнуть.

— Выкладывайте папку, кашевар, — с ленивой издевкой повторил корнет. Свет масляного фонаря, который он держал во второй руке, выхватывал из темноты его холеное, гладко выбритое лицо.

Я разжал пальцы. Сафьяновая папка с глухим стуком упала обратно на дно саквояжа. Очень медленно, держа руки на виду, я начал вылезать из-под брезента телеги.

Спрыгнув на грязную землю, я повернулся к нему лицом. Корнет стоял в двух шагах, карабин был уперт мне точно в грудь. Спящий у колеса жандарм-конвойный зашевелился, просыпаясь, и ошалело уставился на нас.

— Ваше благородие, зачем вам марать руки? Майор был скотиной, это всем понятно. Вы забрали его казну. До рассвета пара часов. Я могу просто уйти, и никто никогда не узнает, чьи шпоры звенели под окном убитого, — спокойно, без тени страха произнес я, глядя корнету в глаза.

Корнет тихо, искренне рассмеялся.

— Какой вы, однако, деловой дикарь, Жданов. Думаете, я Аркадия Николаевича из одной только жадности прирезал? Сидоров, бери его на мушку, — он кивнул проснувшемуся конвойному.

Жандарм вскочил на ноги. Теперь на меня смотрели два ствола.

— Этот старый боров собирался повесить на меня недоимки по иркутскому интендантству. В этой папке не только деньги. Там его рапорты на половину штаба округа. Завтра утром вашего однорукого дурачка повесят. Я, как старший офицер, приму командование. И спишу пропажу всей этой суммы на вас, бунтовщиков и воров. Безупречный план. А вы, Жданов, сейчас попытались оказать мне вооруженное сопротивление и завладеть вещдоками. Сидоров, кончай его, — с презрением выплюнул корнет, ничуть не стесняясь конвойного. Тот, видимо, был в доле.

Он сделал шаг назад, уступая линию огня своему подчиненному.

Это был тот самый момент. Секунда расслабленности. Секунда, когда корнет передал исполнение грязной работы своему псу, отведя ствол в сторону.

Моя рука, опущенная вдоль бедра, метнулась к поясу. Но не за ножом.

Я схватил тяжелую, чугунную сковороду, которую по привычке сунул за веревочный кушак еще на кухне, когда собирал посуду после ужина.

Никакой магии. Никаких изящных дуэльных выпадов. Только грубая, грязная драка за жизнь.

Вместо того чтобы отшатнуться, я рванулся прямо на Сидорова. Чугун со свистом рассек воздух и с хрустом врезался жандарму прямо в челюсть. Грянул случайный, панический выстрел, пуля просвистела у меня над ухом, опалив волосы, и ушла в ночь. Сидоров кулем рухнул в грязь.

Свет фонаря дернулся. Корнет от неожиданности отшатнулся, вскидывая свой карабин, но я уже был рядом.

Я ударил по стволу левой рукой, отводя его в сторону. Второй выстрел ударил в деревянный навес, посыпав нас щепками. В следующее мгновение я бросил сковородку, схватил корнета за воротник его безупречно чистого крахмального мундира и с силой, вложив в рывок всю свою массу, дернул на себя, подставив ногу.

Мы рухнули в раскисшую, вонючую амурскую грязь. Фонарь разбился вдребезги, погрузив нас в полумрак.

Корнет оказался физически крепким, тренированным офицером. Он бросил бесполезный карабин и попытался дотянуться до револьвера на поясе. Я перехватил его запястье, навалился сверху, придавливая коленом его грудь. Он зашипел от ярости, свободной рукой вцепившись мне в горло, пытаясь выдавить глаза.

— Сдохни, смерд! — Хрипел он, брызгая слюной.

Но я прошел школу выживания в тайге. Я ударил его лбом в переносицу. Раздался хруст ломающегося хряща. Корнет взвыл, его хватка ослабла. Я перехватил его руку и вывернул ее на излом, прижимая лицом к зловонной луже.

Тишину лагеря разорвали крики, топот множества ног и отблески десятков факелов. Выстрелы разбудили всех.

Из темноты вынырнули фигуры казаков. Первым подбежал Федор с зажженным смоляком, за ним, тяжело опираясь на палку и держа в руке пистолет, спешил Травин. Следом, бряцая амуницией, бежали остальные жандармы из свиты убитого майора, на ходу взводя курки.

— Стоять! Ни с места! Застрелим! — Заорали жандармы, беря меня на прицел.

Я не стал сопротивляться. Медленно поднял руки, слезая со стонущего, измазанного в грязи и крови корнета.

— Что здесь происходит, Жданов⁈ — Рявкнул Травин, переводя взгляд с меня на поверженного офицера и валяющегося в отключке конвойного.

Жандармы бросились поднимать своего командира. Корнет, сплевывая кровь из разбитого носа, трясущейся рукой указал на меня.

— Взять его! Он пытался выкрасть казну и убил часового! Это он… он…

— В телеге, под брезентом! В кожаном саквояже с вензелем его благородия! Там лежит красная сафьяновая папка. В ней деньги и рапорты майора Милютина! — Перекрывая его визг, рявкнул я так громко, что у жандармов дрогнули стволы.

Жандармы замерли, переглядываясь.

— Проверь, Гаврила Семенович! — Приказал Травин.

Урядник, оттолкнув плечом растерянного конвойного, запрыгнул в телегу. Через несколько секунд он вынырнул оттуда, держа в поднятой руке ту самую красную папку, из которой торчали банковские ассигнации.

Лагерь ахнул.

Я шагнул вперед, не обращая внимания на наставленные на меня ружья.

— Майор Милютин был убит моим тесаком, это правда. Но шею караульному у его избы свернули профессионально, а не спьяну. Посмотрите на его правую руку. Костяшки сбиты. На сапогах убитого жандарма остался зубной порошок — тот самый, которым этот франт сегодня чистил свои перчатки. А под окном избы майора звенели шпоры. У нас в лагере шпор с колесиками не носит никто. Наклонитесь, господа жандармы, посмотрите на сапоги своего командира.

Дюжий жандармский унтер-офицер с сомнением опустил факел. Серебряные шпоры с тонкими звездочками-резонаторами предательски блеснули в свете огня.

Корнет затравленно оглянулся. Он понял, что его идеальный план рухнул. Казаки и жандармы, только что готовые разорвать друг друга, теперь смотрели только на него.

— Вы будете слушать этого каторжника⁈ Это заговор против комиссии! — Взвизгнул корнет, пытаясь сохранить остатки авторитета.

Но слова уже не имели веса. Жандармский унтер, служивый дядька с седыми усами, который сам ненавидел столичных выскочек, медленно опустил карабин.

— Господин сотник, думаю, следствие мы проведем совместно, — хмуро обратился унтер к Травину.

Травин коротко, хищно кивнул.

— Запереть его на гауптвахту. И глаз не спускать. А казака Григория… выпустить немедленно.

Спустя полчаса мы сидели в моей землянке. В печи уютно потрескивали дрова. Гришка, с распухшей губой и слипшимися от крови волосами, молча, жадными глотками пил горячий иван-чай, в который я щедро плеснул спирта. Федька сидел рядом, впервые сконфуженно и по-братски похлопывая своего соперника по здоровому плечу.

У порога, свернувшись калачиком, спал Барс, изредка подергивая полосатым ухом. Умка, прикрыв глаза, размеренно расчесывала его густую шерсть.

Я стоял у окна, глядя, как над Амуром занимается серый, промозглый весенний рассвет. Злая, больная кровь столичной крысы не впиталась в нашу землю. Мы отстояли своего брата, отстояли свою честь и не сдали лагерь.