На пути к власти 2 (СИ) - Птица Алексей
Он обернулся.
— Но помни: если ты выберешь второе, то обратной дороги не будет. Война меняет людей. Она либо ломает, либо закаляет. Третьего не дано.
Я сидел, глядя на свои руки, лежащие на столе. Руки, которые держали много разного оружия, руки, которые уже убивали, и не одного. Падре просто не знал, с кем он столкнулся, и не знал, что я уже убил шестерых, а потом и тех, кто напал на асьенду. Не знал о моей прошлой жизни, в которой я был сапёром.
Человеком, профессия которого здесь пока ещё неизвестна. Тем, кто всегда ходит рядом со смертью, и где одно лишь неверное движение или ошибка может оказаться фатальной. И ладно, если тебя убьёт сразу, как со мной и случилось, но когда отрывает ноги, и человек остаётся на всю жизнь калекой, такому не позавидуешь, и не пожелаешь даже врагу.
— Падре, — спросил я, — а вы сами… вы убивали?
Настоятель долго молчал. Потом медленно подошёл к столу и сел напротив меня.
— Я не солдат, Эрнесто. Моё оружие — слово и молитва. Но я был в Чичен-Ице, когда её отбили у майя. Я видел, что они сделали с нашими людьми. Видел детей, распятых на воротах. Видел женщин, которым вспороли животы и набили камнями. И когда я спросил себя, могу ли я простить это, — понял, что не могу. Что я человек, а не ангел. И что если бы мне тогда дали в руки оружие, я бы убивал. И не чувствовал ничего, кроме ненависти.
Он вздохнул и перекрестился.
— Это грех, сын мой. Великий грех. Но иногда Господь посылает нам испытания, в которых мы вынуждены грешить, чтобы спасти других. И тогда нам остаётся только молиться о прощении.
Мы сидели молча. За окном дождь совсем прекратился, и в разрывах туч показалось вечернее небо — лиловое, с розовыми прожилками заката.
— Завтра утром я дам тебе письмо, — сказал наконец падре Антонио. — К командиру гарнизона в Вальядолиде. И к одному человеку, который поможет тебе не пропасть в первые дни. А дальше… дальше всё зависит только от тебя.
— Я поеду, падре, — сказал я. И, помолчав, добавил. — Спасибо вам. За правду.
Настоятель кивнул.
— Иди, Эрнесто. Брат Хуан покажет тебе келью. Выспись как следует. Завтра тебе предстоит беседа с плантаторами. Не жди от неё ничего хорошего, но… Но может тебе поступит от одного из них похожее предложение. Не стоит отказываться от него, ведь ты уже получил благословление церкви. В народе есть такая пословица, она грубая и не совсем подходит к твоему случаю, но думаю, что ты поймёшь. Так вот, в народе говорят: «Ласковый телёнок двух маток сосёт», поэтому не отказывайся от помощи, плантаторы богатые люди, и они тоже имеют свои цели. Поторгуйся, запроси оружие и людей, и если людей тебе не дадут, зато дадут оружие и деньги. Немного, но на первое время хватит, а дальше, дальше действуй, как тебе подскажет Господь. Слушай своё сердце, руководствуйся разумом, и ты преодолеешь все невзгоды и несчастья.
— Я понял, падре. Сделаю, как вы говорите.
— Да пребудет Господь с тобой, сын мой.
— Аминь! — склонил я почтительно голову.
— Аминь! — ответствовал старик и махнул рукой, разрешая мне удалиться.
Я поднялся, поклонился и пошёл к двери. У порога остановился.
— Падре… а вы верите, что мы победим?
Он посмотрел на меня долгим, печальным взглядом.
— Я верю в Бога, сын мой. А победа… победа бывает разная. Иногда победить — значит просто остаться человеком. Даже когда вокруг всё рушится. А теперь иди. С Богом!
Я вышел в коридор, где меня уже ждал молчаливый брат Хуан. Мы пересекли двор, мокрый, блестящий, пахнущий влажной листвой и землёй. Где-то вдалеке пели монахи, ровно, умиротворяюще, как поют только те, кто уверен, что прав.
Келья оказалась маленькой, но чистой. Узкая койка, распятие над изголовьем, кувшин с водой на подоконнике. Я лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в темнеющее небо за окном.
Завтра всё начнётся по-настоящему.
Глава 2
Клуб плантаторов
Внутренний двор «Эль Лисео» оказался удивительным местом. Он оказался классическим испанским патио, какие строили здесь ещё при первых конкистадорах: прямоугольник, вымощенный каменными плитами, с фонтаном посередине и пышной зеленью по краям. Высокие пальмы поднимались к самому небу, закрывая дворик тенью, а вдоль стен тянулись крытые галереи с колоннами, увитыми плющом.
В центре, вокруг фонтана, были расставлены плетёные кресла и столики из кованого железа со стеклянными столешницами. На одном из столиков стояли подносы с бокалами и графинами, а рядом стояли раскрытые коробки с сигарами, от которых исходил тяжёлый, сладковатый запах дорогого табака.
Но главное, что здесь были люди.
Человек пятнадцать-семнадцать мужчин разного возраста расположились кто где: несколько пожилых сеньоров в светлых полотняных костюмах сидели в креслах у фонтана, попивая вино и о чём-то негромко беседуя; трое молодых людей, почти моих ровесников, стояли у колонн, курили и бросали на меня короткие, быстрые взгляды; остальные разбились на небольшие группки — кто-то прогуливался по галереям, кто-то разглядывал цветы в кадках.
Когда я вошёл, разговоры на миг стихли. Я почувствовал на себе десяток любопытных взглядов — оценивающих, изучающих, но подходить ко мне никто не спешил. Я здесь новичок, а новичков в таких местах всегда сначала рассматривают издалека, словно диковинного зверя в зверинце.
Ну что ж.
Я мысленно пожал плечами и подошел к столику с напитками. Взял один из бокалов, наполненных лёгким белым вином, приятно холодным, с цитрусовым ароматом, демонстративно проигнорировав коробки с сигарами, и направился к свободной скамье в тени одной из галерей. Уселся поудобнее, отхлебнул вина и сделал вид, что разглядываю фонтан. На таком помпезном мероприятии я оказался впервые и чувствовал себя довольно неуютно.
Я поймал себя на мысли, что мне здесь не хватает женщин. Странное чувство для мужчины, пришедшего по делу, но вот так, против природы не попрёшь. На асьенде всегда полно женщин — служанки, соседки, тётушка, пока не уехала. И та, о которой я сейчас старался не думать.
Мэриза.
Мысли о девушке-индианке, погибшей так быстро и так нелепо в ту страшную ночь, нахлынули внезапно, сжав сердце холодной рукой. Я помнил её глаза — большие, тёмные, с поволокой, помнил, как она смеялась, и как потом, в ту ночь, она лежала на камнях двора, и кровь из её раны уже не шла, потому что вся вытекла. Суки! Гадские англосаксы, что лезут со своим уставом, как будто везде хозяева. Да, я слышал о линии Монро и понимал, что это такое, но одно дело понимать, а другое дело ощущать собственной шкурой…
Я допил вино одним долгим глотком, поднялся и взял с подноса второй бокал. На меня снова посмотрели — теперь с лёгким удивлением: молодой человек, который пьёт в одиночестве и явно не в духе, всегда привлекает внимание. Но подходить всё равно не спешили. Ладно. Я уселся обратно и сделал вид, что слушаю разговоры.
А послушать было что.
Говорили обо всём. Пожилые сеньоры у фонтана обсуждали цены на хенекен: оказывается, в этом году американцы снова сбивают цену, а правительство в Мехико пальцем не шевельнёт, чтобы защитить своих плантаторов.
— Диас продаст всё, что можно продать, — услышал я обрывок фразы. — Им же, северянам, лишь бы доллар платили. Волокно хенекена стоит сейчас по девять долларов за фунт, а они мечтают о девяти центах за фунт!
Трое молодых людей у колонн говорили о женщинах, и о какой-то американской актрисе, которая приехала с гастролями в Мериду и свела с ума половину мужского населения.
— Говорят, она берёт пятьсот песо за ночь, — хохотнул один из них, черноволосый щёголь с холёными усиками.
— Пятьсот? — присвистнул второй. — Да за такие деньги я лучше куплю новую лошадь.
— Лошадь не станцует канкан, дружище.
Они засмеялись, и я невольно улыбнулся глупые, пустые разговоры, но в них было что-то успокаивающее, нормальное. Мир не сошёлся клином на войне, гринго и бандитах.
