Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей
В этот момент на крыльцо без тулупа, в одном мундире ворвался Травин.
— А ну молчать! — рявкнул он так, что с крыши церквушки пополз снег.
Обе стороны притихли.
— Значит так! Мы здесь — государев гарнизон! Православные все. Но силу в вере применять не позволю! Архип, церковь вы строили, но мы помогали. Не пускаете — Бог вам судья! Но коли из-за неё будет смута, я ваш приход за частокол выставлю, в чисто поле! Понял?
Архип смотрел вниз, но позиции не сдал.
— А вы! — Травин повернулся к казакам. — По избам! Будет нам по весне церковь, коль на то пошло. Разойдись!
Люди начали расходиться, кто ругаясь, кто крестясь. Но худой кафтан уже начал рваться. Лагерь незримой чертой поделился надвое.
И хуже всего пришлось Федьке.
Вечером того же дня мы рубили дрова за амбарами. Федька махал топором по чурбакам с такой злостью, что щепки летели во все стороны.
— Не пускают, — бормотал он, смахивая пот со лба. — Архип Агафье запретил не то, что говорить, смотреть в мою сторону даже. Говорит, не отдадут девку за «щепотника».
Гришка, сидевший на поленнице и лениво правивший оселком свой тунгусский нож, скривился.
— А ты чего думал, полюбовничек? Что ради тебя одного свои порядки перепишут? Говорил же — нечего к бабам лезть, когда война на носу.
Федька замер. Топор в его руках блеснул. Он медленно повернулся к Григорию, у добродушного парня кровь начала заливать глаза.
— Зависть тебя одолела, — выплюнул Фёдор. — Не ты с Агафьей под венец пойдешь.
Гришка медленно встал. Облизнул губы.
— Чего ты сказал? — его голос стал тихим и опасным.
— Что слышал. Вроде умный, да в дураках остался. Сам с Агафьей не сладил, а теперь вот злорадствуешь сидишь!
Гришка положил нож и шагнул вперёд. Фёдор отшвырнул топор. В следующий миг сошлись в молчаливой драке. Ни звука, только злые удары кулаков и тяжёлое сопение. Гришка бил по-боевому резко, но невысокий Федька брал массой и дикой обидой. Казаки упали в снег, разметав сложенные дрова.
— Стоять, остолопы! — заорал я, бросаясь между ними.
Я успел поймать Гришку за локоть занесенной руки, а Федьку толкнул коленом. Почти заживший ожог напомнил о тупой болью, но я удержал дерущихся.
— Псы шелудивые! — раздался за моей спиной ледяной голос Гаврилы Семёновича. Урядник стоял, сложив руки на груди. — Своим же морды бьете из-за бабы?
Оба тяжело дышали, стирая юшку с разбитых губ, исподлобья глядя друг на друга.
— Травин всё видел из окна, — процедил Гаврила Семёнович. — И велел передать: раз у вас дури столько, что девать некуда, пойдёте её в тайге вымораживать.
Урядник ткнул пальцем в нас троих.
— Снег уже стаивать начал, верховьях Зеи есть старая тунгусская тропа. Дойдете до Чёрного распадка, проверите, не случился ли обвал, ну и на следы богдойцев посматривайте. Жданов, ты пойдешь за старшего. Пока эти двое не помирятся или не замерзнут к чертям собачьим — в лагерь не возвращайтесь. Выступаете с рассветом.
Ехали молча. Буряточка мерно месила подтаявший влажный снег. Два дня мы шли вглубь тайги, пробираясь по суровым непроходимым дебрям. Гришка и Федька не разговаривали друг с другом вообще, обмениваясь лишь короткими фразами со мной.
Погода пошла прескверная. Днём снег таял, а ночью ударял мороз, накрывая поверхность крепким настом. Идти было мучительно тяжело.
На третий день мы вошли в Чёрный распадок — узкое ущелье между отвесными скалами. Снег здесь лежал глубокий и даже не собирался исчезать. Лошади почему-то нервничали. Буряточка всхрапывала, дергала ушами и сдавала назад, а монгольский жеребец под седлом Гришки то и дело мотал головой.
— Чуют что-то, — нарушил тишину Фёдор, снимая штуцер с предохранителя.
Я тоже достал свою британскую винтовку. Тишина распадка была опасной. Слишком уж мертвой.
— Ветер от нас, — тихо сказал Гришка. — Запах несёт вперёд.
И тут же, словно в ответ на его слова, снег впереди и по бокам пришёл в движение.
Из-за поваленных деревьев бесшумно начали появляться серые тощие тени. Волки. Это были звери, пережившие лютую зиму, движимые одним только голодом. Когда-то крупные, а теперь неестественно худые, с горящими безумием глазами. Их было больше десятка и они окружали лошадей, отрезая путь к отступлению.
— С лошадей! К скале! Спина к спине! — заорал Гришка.
Мы едва успели спрыгнуть и прижаться к ближайшей каменной стене, выставив стволы. Лошади дали волю страху и рванули обратно, пробивая себе путь грудью. Волки не захотели гнаться за здоровыми сытыми скакунами, ведь перед ними стояли медленные и уязвимые люди.
Вожак — матерый седой зверь с разодранным ухом придвинулся ближе и зарычал.
— Бьём только наверняка! — приказал я, прицеливаясь.
Первым пальнул Гришка. Один волк покатился по снегу. Я нажал на спуск британского штуцера. Английский патрон с такого расстояния оставил вожака без половины головы.
Но вместо того чтобы испугаться громового грохота и быстрой смерти товарищей, от запаха крови стая обезумела.
Все оставшиеся кинулись к нам разом. Фёдор стрельнул в упор и отбросил еще одну серую тушу, но перезарядится уже не вышло. Огромный волк прыгнул сбоку, целя Федьке в горло.
Парень попятился, поскользнулся на льду под настом и рухнул.
Всё произошло за секунду. Волк уже летел в воздухе с жутко распахнутой пастью, когда между ним и Фёдором метнулась тень.
Гришка бросился наперерез. Не успевая вытащить шашку, он встретил зверя в полёте, подставив себя.
Клыки впились Гришке в правое предплечье. Я услышал нехороший хруст. Казак глухо рыкнул, падая под тяжестью зверя в снег. Левой рукой он смог выхватить нож и принялся вслепую бить волка в брюхо. На белый снег полилась алая кровь.
Я вскинул винтовку, но не успел выстрелить. Фёдор вскочил с земли и рванулся вперед. Его шашка сверкнула в воздухе безжалостным росчерком, срубая волку голову. Только теперь хищники поняли, что человек может дать яростный отпор. Стая замерла. Я выстрелил, но, кажется, ни в кого не попал. Эхо многократно отразилось от скал, и оставшиеся волки нырнули в тайгу.
Мы кинулись к Григорию. Он лежал на спине среди красного снегу, прерывисто дыша. Тулуп не спас от звериных клыков.
На лице Фёдора не дернулся ни один мускул. Ни паники, ни слёз. Он встал на колени, зубами сорвал с себя шерстяной башлык и принялся жёстко перетягивать разорванное плечо товарища.
— Такой умный, а все равно дурак ты, Гриша… Зачем подставился? — глухо, сдерживая злость на самого себя, процедил Фёдор, затягивая еще один узел.
Гришка скрипел зубами от дикой боли, бледнея с каждой секундой, но улыбнулся одними лишь глазами.
— Дурак ты, Федя… — прошептал он. — Если б он тебя в горло взял… Агафья бы убилась с горя. А так… кому я нужен, холостой-то.
— Болтай меньше, — отрезал Фёдор, затянув и без того тугую повязку. Глаза его потемнели. — Сбережем мы тебе руку. И жить ты будешь. Теперь знай: я теперь в неоплатном долгу. Ближе, чем брат ты мне.
Я не тратил время на разговоры. Крови Гришка потерял страшно, ночной мороз его доконает. Я бросился к сумкам, сброшенным убегающими лошадьми.
Собрав по окрестностям сухие ветки, я развёл костёр. Набил котелок чистым снегом, и, как только он осел и закипел чистой водой, всыпал туда чая. Ни мяса, ни другой сытной пищи быстро в зимнем лесу не сыщешь, а чай разбавит кровь и будет греть раненого. Я снял емкость с огня и, не жалея, всыпал черные листочки. Я смотрел за тем, чтобы ореховый цвет разошелся по воде, но кипяток не успел слишком сильно остыть.
Мы приподняли Гришку, лежащего на наших тулупах.
— Пей. До дна, — велел я, поднося дымящуюся кружку к его губам.
Он пил через силу, давился, сбивался с дыхания, но я не позволял ему отстраниться. И снова моя «кулинарная магия» дала о себе знать, хотя делов-то было — чай заварить. Как только горячий вал дошел до желудка Гришки, дрожь унялась, дыхание выровнялось. Меньше, чем через час нездоровая бледность сошла с лица, выступила испарина. В таких условиях ничего толкового приготовить мы не успевали, поэтому нужно было как можно скорее возвращаться назад.
