Выжить в битве за Ржев. Том 7 (СИ) - Ангелов Августин
— Дядя Коля! Почему стреляют? — закричала Света из-под брезента.
— Сиди! Не высовывайся! — рявкнул он на свою молодую бабушку, снова дав полный газ.
Мотоцикл взревел и рванул дальше, снова выехав на грунтовую дорогу. А часовые продолжали стрелять. Они действовали по инструкции, должны были остановить нарушителя. Но из «мосинок» в быстро движущуюся цель попасть в темноте было почти невозможно.
— Не угонитесь, черти! — выдохнул Ловец, и, выровняв руль, поехал дальше.
Вскоре он опять свернул и помчался по просеке, ощущая, как подвеска мотоцикла отрабатывает каждый ухаб. Немецкий «Zündapp» показывал себя хорошо. Он был создан для бездорожья. И Ловец чувствовал себя на нем вполне уверенно. Он мчался дальше, ощущая, как ветер свистит в ушах, забираясь под наушники танкового шлема. Сзади больше не слышно было выстрелов и не видно света фар преследователей.
Ловец на мгновение притормозил на лесной дороге, снова приложил бинокль к глазам и всмотрелся в темноту. Вокруг было пусто. Ни машин, ни людей.
— Все, Света, — сказал он. — Мы прорвались. Наблюдатели отстали.
Он сверился с картой, потом проехал еще несколько километров, петляя по лесу. Возле приметной опушки, примыкающей к просеке, он остановился и выключил мотор. Тишина ночного леса сразу навалилась со всех сторон. Слышно было только, как тяжело дышит Светлана, высунувшись все-таки из-под брезента и сжимая поручень коляски двумя руками, хотя они никуда уже не ехали.
У него был бинокль ночного видения. И он мог видеть в темноте то, чего не видел никто другой. И ему было наплевать, что поиски люди Сергеева, может быть, продолжат до самого утра. По этой лесной дороге их черные «Эмки» не пройдут никогда. А до схрона оставалось всего ничего.
— Дядя Коля, — прошептала Светлана. — А кто это ехал за нами?
— Они просто люди, которые служат не тем хозяевам, — попытался объяснить он. — Теперь пошли. До объекта уже недалеко.
Когда они двинулись через лес пешком, Светлана смотрела на него, думая о том, что «дядя Коля» очень странный тип. Он так гнал на мотоцикле в ночи, что ее чуть не вытошнило и чуть не выкинуло из коляски. Он совсем не похож на других. Во всяком случае, таких отчаянных людей она еще никогда не встречала. А еще он смотрит через какую-то штуковину, которая позволяет видеть в темноте. Об этом она сразу догадалась, хоть он и не говорил.
А Ловец шел по лесу, чувствуя, как дрожат его руки, и как неровно бьется сердце. Он вспомнил Бахмут, вспомнил, как несся по разбитой дороге на мотоцикле под обстрелом, уворачиваясь от дронов, несущих смерть. Тогда рядом с ним сидел напарник. Только тот был в каске и в бронежилете, опытный боец штурмового отряда, который ловко стрелял по дронам из дробовика… А здесь рядом оказалась его собственная хрупкая молодая бабушка в стареньком пальто и продранной шали… И она могла вылететь из коляски по дороге или словить шальную пулю! А он это не учел, подвергнув свою любимую бабушку смертельной опасности! И теперь эта собственная оплошность пугала его гораздо сильнее, чем любой дрон… Но, к счастью, бешеная гонка осталась позади и, кажется, обошлась без неприятных последствий.
Глава 16
Ночь была темной, дождик прошел, но луна по-прежнему пряталась за плотными облаками. Ловец включил ночной бинокль и пошел вперед. Светлана следовала за ним, едва поспевая, чтобы не отстать. Впрочем, иногда он останавливался и протягивал ей руку, помогая в трудных местах перелезать через бурелом или переходить через разлившийся весенний ручей.
Пока ехали, Светлана сидела в коляске мотоцикла, прижавшись спиной к холодному жесткому сидению, и чувствовала, как налетает и свистит встречный холодный ветер, забираясь под брезент, которым она укрылась, и под старую порванную вязаную шаль, которую она накинула поверх пальто. Ночь была черной, хоть глаз выколи. Только тусклый синий свет фары вырывал из темноты дорогу, по которой они мчались, подпрыгивая на ухабах так, что каждую выбоину Света, не привыкшая к подобной езде, чувствовала всем позвоночником. Она не знала, куда они едут. Впрочем, ей было все равно. Главное, — что дядя Коля знает, где ее любимый Николенька. Ее муж, с которым она прожила всего год, но который стал для нее целым миром.
Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором возникла та фотография. Свадебная. Она стояла рядом с ним, молодым и счастливым, в простеньком ситцевом платье, которое сшила сама из отреза ткани, купленного на рынке. На груди — комсомольский значок, который она носила с гордостью, хотя некоторые подруги смеялись: «Светка, ты серьезно? Свадьба, а ты — со значком?» А она отвечала: «Это моя жизнь, и я не хочу ее прятать даже в самый счастливый день». И она, действительно, тогда еще была комсомольской активисткой, даже собирала членские взносы с других комсомольцев, пока не забеременела.
Николай на свадьбе был в костюме, который ему сшила его мать, работавшая в ателье портнихой, — простом, коричневом, с широкими плечами. Он держал Свету за руку, и на его лице была улыбка, которая делала красивыми его простые черты и упрямые, всегда немного растрепанные волосы. Она помнила тот майский день: солнце, цветущие яблони во дворе, запах сирени и легкий ветерок, который играл с ее темно-русыми локонами. Ей тогда казалось, что это самый счастливый день в ее жизни.
На свадьбе она уже была беременна, но еще едва заметно. Живот еще не очень выдавался, но платье уже пришлось шить свободнее, чем раньше. И она помнила, как Коля шепнул ей тогда, в ЗАГСе: «Светочка, ты даже беременная — красивее всех на свете». И она смеялась, прижимаясь к нему, и чувствовала, что счастлива.
А потом началась война… Коля ушел на фронт, а она осталась одна с крошечным сыном на руках, без мужа, без поддержки, в комнате, которую снимала в Москве у двоюродной тетки. Она работала медсестрой в госпитале, дежурила сутками, а потом бежала к сыну, — забирать из яслей, кормить, менять пеленки, укачивать, чтобы он не плакал и не мешал соседям спать.
Тетка ворчала: «Светка, ты бы хоть к родителям своим в деревню переехала, хоть бы они там за ребенком присмотрели». Но родители Светланы остались на оккупированной территории под Гжатском, и она не знала, живы ли они. Письма от них она не получала с начала осени. И от Коли тоже почти не было писем. Только одно, короткое, в январе, где он писал: «Я жив, дорогая. Жди меня. Я вернусь. Люблю тебя». И все. А потом — эта заметка во фронтовой газете про удачливого «ворошиловского стрелка», которую принес ей сосед по коммуналке, демобилизовавшийся молодой инвалид, оставшийся без ноги, подорвавшись на немецкой мине.
Потом она все-таки получила подробное письмо от мужа. Николенька писал ей, что теперь служит в Особом отделе в Можайске, что у него есть какой-то дальний родственник — дядя Коля, который его вытащил из передряги на фронте и помог перевестись в тыловую службу. Про этого дядю Колю муж потом рассказывал с восхищением: «Он необычный человек, Света, храбрый командир. Он умеет делать невозможное. Он сбил самолет из винтовки! Он на моих глазах зарезал немца, который хотел меня убить! Он вытащил меня с передовой и устроил в Особый отдел! Потому что он мой родственник, понимаешь? Троюродный дядя. Нашелся совсем недавно, но мы сразу подружились. И это он похлопотал, чтобы тебя перевели в госпиталь в Можайск поближе к месту моей службы».
Светлана не очень понимала, с какой стороны родни мужа этот «троюродный дядя», и откуда он взялся так внезапно, но она верила своему Коленьке. Если он говорил, что этот дядя Коля — хороший человек и замечательный родственник, значит, так оно и есть. И когда этот дядя Коля — статный и широкоплечий, с жесткими глазами, с усами под носом и с орденами на груди пришел к ней в госпиталь, она сразу почувствовала в нем ту самую особенную силу, о которой говорил ей ее Коля. Правда, Светлана почувствовала и то, что дядя Коля смотрит на нее слишком тепло. Словно знает ее давно. Или словно влюбился. Но она отогнала эту мысль, подумав: «Он же родственник, в конце концов! Может, просто Коленька много обо мне ему рассказывал, хвалил меня, какая я хорошая?»
