Казачонок 1861. Том 5 (СИ) - Алмазный Петр
— Вот потому и хочу спалить, — сказал я тише. — Все понимаю, деда, что нельзя, но уже вот тут у меня все эти, — потряс конвертом и приложил левую руку к горлу, — в печенках сидят.
— Я тебе спалю, Етишкин корень, — отрезал дед. — Ишь ты… умник нашелся. Сначала распишется, а потом — «спалю»…
Я махнул рукой: мол, разберусь, деда.
— Ай… — только и сказал он в ответ.
Я пошел к бане.
На дворе было сыро, снег таял, с крыш тоже капало не хило. Под сапогами — лужи тут и там. А я шагал и думал: вот ведь как выходит.
Когда ты на войне да в строю, все проще. Относительно, конечно же, но тем не менее. Приказ дали, приказ приняли, приказ выполнили. Здесь свои, там — враги, и как-то все по местам расставлено.
А тут вроде и война идет, но врага живьем не видать. Линии фронта как таковой или не имеется вовсе, или она так по карте кружит, что черт ногу сломит. Да еще до кучи постоянные непонятки с тылом, где даже матерый контрразведчик растеряется. Контрразведка как служба еще не состоялась: этим как раз квартирмейстерская часть ведает. И беспорядка у этих господ тоже хватает. Короче, удара, как в прямом смысле, так и в переносном, можно ждать откуда угодно. Это я, пробыв здесь более полугода, уяснил отчетливо. И оттого меня сейчас и взбесило это письмо, потому как чует уже пятая точка, что ничего хорошего оно не сулит.
Возле бани тянуло дымком и вениками, что Аслан вынес просушиться опосля нашего крайнего парения. Оно ведь как: хороший веник можно несколько раз пользовать, так зачем добро переводить. Вот мы их и сушили, да потом сызнова запаривали.
Уселся на веранде под навесом в кресло-качалку — любимое дедово место, в котором он много времени проводит, особенно по теплу. Скоро, чую, вечерами начнет здесь сиживать со своей трубочкой.
Пальцы сами стали срывать остатки сургуча на конверте.
Печать какая-то интересная была, да только я в гневе повредил ее, так что не до разглядываний теперь уж.
«Ну давай, — сказал я сам себе. — Давай посмотрим, чем нынче Григория, сына Матвеева, удивить решили».
Достал сложенный вдвое лист. Потом еще один — поменьше, как приложение к первому. Развернул и сразу обратил внимание на ровный убористый почерк.
Сначала пошли эти ихние «имею честь», «предписывается», «ввиду поступившего донесения» — от чего лицо мое слегка перекосилось.
А суть содержания была проста, как дважды два. Писалось, что по доносу и «в связи с проверкой по делу о незаконном ношении оружия в пределах города Ставрополя» — то бишь по-умному, по-чиновьичьи, — в нашу станицу направляется человек «для опроса и осмотра». Говорилось о том, чтобы я, Григорий Прохоров, приготовил все свое оружие, значится, к досмотру и никуда не удалялся из станицы Волынская с 10 по 20 марта 1861 года.
Я сглотнул и перевел взгляд ниже, на подпись. И даже чутка закашлялся: внизу стояло «Рычихин Т. Н.»
Фамилия эта более всего меня напрягла, потому как ее я уже неоднократно читал в том самом письме, что у графа Жирновского в горах добыл.
Рычихин.
Я посидел какое-то время, глядя на Машку с Ванькой, которые уже давно продолжили носиться по двору, перевел взгляд на Звездочку с Ласточкой, которых сегодня вывел на солнышко Аслан, навалив им в ясли сена от души.
И расхохотался. Вот только хохот этот вышел слегка нервным.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, и Прощеное воскресенье, и манифест царя нашего батюшки Александра Второго, Романова, значится, — пробормотал я себе под нос.
— Гриша, ай да к столу, стынет уже! — вывел меня из размышлений голос Аленки.
Бежалось легко и как-то непринужденно, что ли.
Сначала мы по станичной улице пронеслись, мимо дворов, где с крыш капало, а у калиток лужи стояли, которые перепрыгивать приходилось. Воздух был влажный, пах талой водой, потихоньку просыпающейся от зимы землей и дымком из труб. Приходилось выписывать эдакие кренделя, дабы не угодить сапогом в какую-нибудь кашу, а все равно то и дело под ногами чавкало.
Дальше мы выскочили к перелеску. На открытом месте снег уже почти сошел, лишь грязные островки лежали в канавах. А вот под деревьями еще держался: белел и переливался на солнце. Среди деревьев и бежать стало поприятнее — кое-где по земле, а в основном по насту, который местами проваливался под подошвой сапога.
Рядом со мной, широко раскидывая ногами, мерно двигался Проня Бурсак. За зиму он вытянулся и окреп так, что теперь уже и не отличишь от взрослого казака по комплекции. Плечи раздались, шея стала толще, и дышал он уже ровно, будто был готов и марафон влегкую одолеть. Не то, что раньше — когда задыхался, как только мы выбегали за околицу.
Чуть поодаль держался Аслан. Он и раньше бегал легко, а теперь и вовсе — как кошка: ни лишнего звука, ни суеты. Можно сказать, двигался грациозно. Только пар изо рта валит — того и гляди гудок услышишь.
— Ты чего головой вертишь, Гриша? — Проня на ходу повернул голову. — Опять придумки твои туда-сюда гоняешь?
— Ага, — коротко ответил я. — У ног, Проня, своя работа, а у головы — своя должна быть, как же иначе-то?
Мы перескочили через ручеек, который еще совсем недавно был покрыт льдом, а нынче уже журчал и оживал, помалу неся свои воды в сторону Волынской. Глядишь, скоро и воду не придется таскать с колодца — опять наш «водопровод» зажурчит. Жду не дождусь, признаться, этого дела.
Бежал и радовался изменениям природы, вот только радость эта держалась недолго.
Та долбаная депеша с подписью Рычихина сидела в голове, как заноза. С десятых чисел — не удаляться из станицы. И чем больше я об этом думал, тем меньше мне это все нравилось.
Проня прибавил шагу.
— Давай, Гриша, не шибко отставай, а то потом скажешь, что я виноват!
— Я от тебя, Прошка, отстану разве что в могиле, — буркнул я, ухмыльнувшись.
— Да ну тебя, болтун! — махнул тот рукой.
Я бежал и поглядывал на своего друга. Лето уж скоро подоспеет, и Проню определят в учебную команду. Пора ему, время пришло. Начнется у друга подготовительная, или сиденочная служба.
Три года будут гонять его вместе с такими же малолетками. Строй, рубка, выездка, джигитовка, стрельба, наряды, приказы — все в кучу, но по уму. Чтобы потом, когда придет черед, он не глазами хлопал, а знал, за что хвататься да как приказ командира своего выполнить.
А дальше — как у нас водится: полевая служба, как правило за пределами территории Войска четыре года. Потом внутренняя служба. С виду — дома, в станице, родня рядом, детишек рожать можно. А по факту — регулярные разъезды, пикеты, распорядок, служба как ни крути. Сегодня ты дома ночуешь, а завтра тебя дернули — и ты уже на линии в секрете сидишь али в разъезде по своему участку версты верхом наматываешь.
Называют такую службу еще «льготной». Да и не платят казакам жалованья за нее, разве что только нашим офицерам — и то минимальное. А ведь дело тоже непростое: постоянно на чеку быть и хозяйством заниматься.
Это, может, на Дону, где сейчас поспокойнее, служба такая «льготная» полегче проходит. А у нас — поди еще разберись в той льготе.
Вот сотня — порядка 120–180 шашек — в станице такую службу и несет примерно года четыре, а другая, такая же по численности, в это время уже находится там, куда пошлют на полевой службе. Вон, к примеру, сейчас Кавказская война еще не закончилась — кажись, года три еще кровь литься будет. Просто нынче сместилась она к западу, к Тифлису поближе. Потому там, видать, и все командование Кавказской армии обитает.
Ну и, как водится, эти две основные сотни постоянно местами меняются. И так казак, покуда в силе, либо дома служит внутреннюю, либо полевую где-нибудь у черта на куличках. А учебная сотня как раз и готовит года за три казаков ко всему этому — чтобы, значится, когда до дела дойдет, не посрамили память дедов своих.
— Проша, — сказал я на ходу, — ты как в учебную команду попадешь, не дуркуй, нос не задирай, что самый сильный.
