Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей
Пятую, я это видел ясно, выводили иначе. Буквы в ней были нарисованы по одной, концы штрихов тупые, в длинных линиях шла мелкая дрожь, а посреди одного слова перо и вовсе отрывалось от бумаги. Так пишет человек, который срисовывает чужую руку медленно, по букве, и боится ошибиться.
И ещё одно я увидел. Письмо было сложено вчетверо ещё тогда, когда Ляховский подал его мне из лодки. Там, где верхние строки пересекали сгиб, чернила лежали чисто, потому что писали их по ровному листу. Пятая строка шла поперёк сгиба, и в самом сгибе чернила расплылись тонкими жилками. Писали её по листу, который уже был сложен, а потом расправлен.
Сказать всё это вслух я мог тотчас. Только рука, вписавшая строку, держала письмо уже здесь, возле этой самой папки. Покажи я сейчас, по каким приметам видна подделка, и подлинник мог бы до очной ставки и не дожить. Козырь свой я решил придержать.
— Письмо то самое, — сказал я. — Четыре строки я читал на Немане. Последней строки в нём не было. Прошу вас, ваше превосходительство, запечатать подлинник при мне.
Макаров смотрел на меня долго, не мигая. Потом снял с пальца перстень, велел подать сургуч и сам запечатал лист в конверт, а на конверте расписался.
— Любопытно, — сказал он, и в этом слове я впервые услышал хоть что-то живое.
Из папки он достал следующий лист.
— Ещё любопытнее вот это. Записка, приложенная к делу, неподписанная. Пишут, что Бонапарт звал вас к себе и сулил вам госпиталь в Париже.
Госпиталь! Солдатская молва, сколько я слышал, давно переделала его во дворец с садом, а про госпиталь знали только те, кто был в той комнате, или те, кому они рассказали. Сочинитель записки стоял к Тильзиту куда ближе, чем унтер у костра.
— Звал, — сказал я. — И отказывал за меня сам государь, при мне. Сказал Бонапарту, что я матушкин.
— Это мы слыхали, — Макаров едва заметно повёл бровью. — Это слыхала вся Россия.
— Вся Россия у нас слышит лучше всякого Комитета.
— На то Комитет и учреждён, чтобы слышать, — ответил он и вернулся к листу. — Дальше. В Москве вы ходили во французскую лавку, к оптику, и с вами был француз Готье, что живёт в доме барона Бутурлина.
Анфиса Карповна! Это она видела меня в тот день на Кузнецком мосту с Готье и, надо думать, разнесла это по всем гостиным, от Москвы до Петербурга. Брат мой Павел недаром говорил, что вся Москва и есть одна Анфиса Карповна.
— Ходил, — сказал я. — Заказывал оптику Тибо глазное зеркальце, то самое, что лежит у вас в описи. Через него я смотрю жилы в глазу у барона Бутурлина, у него больное сердце. Готье пошёл со мной, потому что француз с французом столкуется скорее. Лука Осипович много лет живёт в доме барона и учит его сыновей.
Макаров положил лист на прежнее место и сложил на папке руки.
— Фельдъегерь Лыткин вчера показал приставу, что вы везли его на щите от самого места, где он разбился, а сумку его всю дорогу вёз на себе барон Бутурлин, — сказал он. — Пристав пишет, что печать цела и что о фельдъегере вы сами дали знать в часть.
— Станет ли изменник сам везти к вам гонца с приказом о своём аресте, беречь на его сумке печать и писать в часть, где его искать? — спросил я.
— Изменники, сударь, бывают разные, — ответил Макаров. — Бывают и умные. — Сенатор помолчал, глядя в бумагу. — Записка, что вы послали в часть, при деле.
Счёт в нашей с ним партии, кажется, выровнялся.
— Кто решит мою участь, ваше превосходительство? — спросил я.
— Комитет рассмотрит ваше дело и подаст мнение государю. Его величество решит, судить ли вас или поступить иначе.
«Поступить иначе» он сказал тем же голосом, что и всё прочее. Только я понимал, что за этими двумя словами стоит та самая высылка, о которой я думал в карете, и никакой грамотой её не перегородишь.
Макаров закрыл папку и разгладил её ладонью.
— За вашу учёность ручается лейб-хирург Виллие. Пишет, что лекаря полезнее вас у него в армии нет. — Он помолчал. — А за вашу верность ручается другой человек.
Из-под папки он вынул ещё одну бумагу, плотную, с чужой печатью на сломанном сургуче, и придвинул её ко мне.
— Тайный советник Вышеславцев. Просит отдать вас ему на поруки до решения Комитета. Поручную запись прислал нынче утром.
Лев Никанорович Вышеславцев. Тот самый, что весной прошлого года подослал к каплям барона истопника. Тот самый, кого нынешней весной травил собственный племянник и кого я тогда не лечил, только стоял у окна и говорил старику Кологривову, куда смотреть. Он сказал мне тогда, что раз я его не лечил, то он мне ничего и не должен, и прибавил, что он человек терпеливый.
Теперь терпеливый человек ручался за меня перед Комитетом.
Зачем ему это понадобилось? Может, посадил меня племянник, а дяде нужен живой свидетель тех самых капель. Лист консилиума, где мать Ладомирского сама показала, что прибавлять капли сверх прописанного велел ей сын, хранился у меня не в одном месте.
А может, всё это затеял он сам, от первой строки до пятой, чтобы сперва посадить меня, а потом вытащить и держать на поводке. За человека на поруках отвечает поручитель, и весь Петербург будет знать, чей я теперь человек.
Скажи я «да», и во вторник мы с Настей, может статься, освятили бы наши яблоки. Только выйти из крепости по слову человека, который травил барона, значило выйти отсюда его должником.
— Имеете ли вы что-нибудь против такого поручителя, господин Салтыков? — спросил Макаров.
Сказать «имею» значило объяснить почему. Объяснять пришлось бы про истопника и капли, а там и про Сергиевскую, со слов арестанта, которого взяли за измену, и ни одной бумаги у меня при себе не было.
Да или нет.
Я должен ответить сейчас же.
И Макаров ждёт ответа.
Глава 10
— Против господина Вышеславцева ничего не имею, ваше превосходительство, — заявил я. — Только поручителей у меня будет двое.
Макаров не шевельнулся, лишь пальцы его на папке сошлись плотнее.
Решил я это в ту самую минуту, пока он ждал. Сказать «имею что-то против» значило обвинить тайного советника со слов арестанта, и этого я делать не стал. Сказать одно «не имею» значило выйти отсюда человеком Вышеславцева, и к вечеру об этом судачил бы весь Петербург. Второй поручитель менял всё дело разом. Пусть город видит, что за меня отвечает не один Вышеславцев.
— Кто же второй? — спросил Макаров.
— Барон Бутурлин. Он второй день сидит у крепостных ворот на тумбе.
Секретарь у окна поднял голову от бумаги, и мне показалось, что он едва удержал улыбку.
— Барон у меня в деле свидетелем, — сказал Макаров. — Сумку фельдъегеря вёз он.
— Тем лучше. Он знает, за кого ручается.
Сенатор посмотрел на меня и взял перо. За всё утро он брал его в руки при мне только раз, чтобы расписаться на конверте с подлинником. Теперь он что-то коротко пометил на полях.
— Ступайте к воротам, — велел он секретарю. — Пусть барон подпишет поручную запись.
Через четверть часа под окном загремел бас, который я узнал бы и на другом конце империи. Секретарь привёл барона прямо к Комендантскому дому, потому что подписывать у ворот, на колене, барон не пожелал.
— Где⁈ Давай сюда! Я за него хоть всем полком распишусь!
Барон ставил за меня честное имя старого полковника, и отвечать за меня ему теперь предстояло всем, что у него было.
Секретарь вернулся и положил лист передо мной. Подпись барона заняла его на добрую половину, а над нею расплылась клякса величиной с пятак.
— Поручитель ваш пишет громко, — заметил Макаров. Он сложил обе записи вместе и прижал их ладонью. — Запомните. Убежите, и за вас ответят оба. Тайный советник и отставной полковник, разом и вместо вас.
— Бежать мне некуда и незачем. Прошу только об одном. Пусть подлинник письма до решения пролежит у вас.
— Он у меня под моей печатью. И будет у меня.
— А если меня оправдают, письмо отдадут матери?
Макаров помолчал, глядя на меня поверх сложенных рук.
