Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей
Я бросился к эпицентру зарева и похолодел.
Горели наши конюшни.
Большой деревянный сруб, под крышу набитый высушенным сеном и утеплителем из сухого мха, вспыхнул, как порох. Огонь уже облизывал стропила новой крыши, которую мы с Игнатом Васильевичем с таким тщанием выкладывали тесом всего неделю назад. Густой черный дым валил из щелей.
Внутри конюшни стоял невообразимый, леденящий душу гвалт. Лошади орали. Не ржали, не храпели, а именно кричали от смертельного ужаса, чуя огонь. Их копыта отчаянно били по деревянным перегородкам стойл.
У входа в подвал, где содержался пленный, валялся на снегу тот самый молодой иркутский казачок. Под его головой расплывалось темное пятно крови, а тяжелый навесной замок на двери сарая был сбит.
— Выпустил! Британскую гниду упустили! — завопил подоспевший Гаврила Семёнович, с ужасом глядя то на лежащего караульного, то на полыхающие конюшни.
Всё стало предельно ясно. Англичанин как-то сумел вскрыть замок. Возможно, выковал отмычку из украденного гвоздя или подпилил кольца. Он выбрался, ударил часового его же прикладом. Ему нужна была лошадь, чтобы уйти. Но пробраться в конюшни незамеченным через внутренний двор было невозможно. Тогда он поджёг запасы сена с задней стороны, со стороны леса, чтобы создать панику. Под прикрытием хаоса он срезал поводья стоявшей на внешней привязи дежурной лошади, перекинул через её круп седло и ушёл в спасительную тьму.
Но сейчас дела до беглеца не было никому.
— Лошадей! Спасайте лошадей! — не своим голосом закричал выскочивший в одних подштанниках и тулупе Травин.
Но подойти к полыхающему строению было почти невозможно. Жар стоял такой, что плавился снег под ногами в пяти шагах от стен. Казаки зачерпывали вёдрами снег и воду из колодца, швыряли в пламя, но это было как плевать в пасть дракону. Сухой ствол лиственницы горел страшно.
У входа метался Игнат Васильевич. Старик плакал в голос, пытаясь распахнуть широкие въездные ворота, но те заклинило разбухшим от жара деревом.
— Митя! Там жеребчики наши! Соколы! Буряточка! — кричал он мне, размазывая по покрытому сажей лицу слёзы.
Я не раздумывал. Выхватил шашку, подбежал к воротам и со всего маху рубанул по дубовому засову. Один раз, второй. Дерево треснуло. Гаврила Семёнович навалился плечом, и ворота со стоном распахнулись внутрь.
Оттуда вырвался клуб такого плотного дыма, что мы рухнули на колени, задыхаясь и кашляя до тошноты.
— Кони в дыму не пойдут! Они цепенеют! Забиваются в угол и ждут смерти! — Рыкнул подоспевший Терентьев.
Я знал это. Схватил ведро с ещё не вылитой колодезной водой, окатил из него тулуп и сорвал с шеи свой широкий шерстяной шарф, щедро вымочив и его. Замотал лицо по самые глаза.
— Гришка, держи ворота! Игнат Васильевич, принимайте на выходе!
Я нырнул в ад.
Внутри было жарко, как в кузнечном горне Прохора. Глаза мгновенно заслезились, лёгкие жгло даже через мокрый шарф. Пламя ползло по потолочным балкам, сбрасывая вниз снопы искр.
В стойлах творилось безумие. Лошади бились, пытаясь вырваться, но толстые верёвочные чомбуры держали их намертво. Я подскочил к первому стойлу, полоснул шашкой по привязи и с силой ударил коня по крупу обратной стороной лезвия. Ослепший от ужаса мерин выскочил в проход и понесся на спасительный свет открытых ворот.
Второе стойло, третье. Рубить, бить, гнать к выходу. Казаки снаружи ловили обезумевших животных.
А затем я увидел её. Буряточка билась в дальнем углу. Её шерсть на крупе уже начала тлеть от падающих сверху искр. Она храпела, дико выкатив белки глаз, и явно не собиралась никуда идти, парализованная инстинктивным страхом огня.
Я бросился к ней. Жар обжигал открытые участки кожи, оставляя волдыри.
— Тише, девочка, тише, моя хорошая! — закричал я, перекрикивая гул пламени.
Я вцепился в недоуздок, срезал привязь. Буряточка рванулась назад, вжимаясь крупом в горящую доску. Она не пойдёт.
Я сорвал с себя мокрый тулуп — остался в одной рубахе, не чувствуя холода от слова совсем, и накинул тяжёлую, пропитанную водой овчину прямо лошади на голову, ослепляя её.
Лишившись зрения, лошадь на секунду замерла. Я рванул чомбур на себя, с силой потянув Буряточку к проходу. Доверяя только моему голосу и тяге, она неуклюже шагнула вперёд. Мы шли сквозь дым. Я вывел её наружу, передал из рук в руки плачущему Игнату Васильевичу и упал на колени, жадно глотая ледяной, наполовину смешанный с гарью воздух.
— Спас… Слава Богу, спас… — бормотал старик, гладя дрожащую лошадь.
— Всех вывели? — прохрипел я, пытаясь проморгаться. От дыма из глаз градом текли слёзы.
Гришка, перепачканный сажей, выскочил из ворот последним, таща за собой брыкающуюся иркутскую кобылу.
— Всё! Заднее стойло горит полностью! Больше там никого нет!
И вдруг, сквозь треск гибнущей крыши, донесся звук. Одинокий, яростный, почти человеческий крик отчаяния.
— Жеребец! Монгольский жеребец! Он в самом дальнем деннике! Я сам его туда перевёл перед сном, строптив был!
Я обернулся. Огонь уже сожрал левую половину строения. Крыша угрожающе кренилась, прогоревшие стропила трещали с пушечным звуком. Заходить туда было самоубийством чистой воды.
Но я помнил этого коня. Могучего, широкогрудого, лохматого, смотревшего на меня сегодня утром с недоверием, которое только начало сменяться интересом. Я помнил, как обещал себе, что он станет моим. Нельзя было оставлять такого гореть заживо из-за подлости британского ублюдка.
— Жданов, стой! Ополоумел⁈ Сгоришь! — заорал Травин, пытаясь перехватить меня.
Но я вырвался. Я шагнул в огонь во второй раз. Без мокрого тулупа, с одним только шарфом на лице.
Внутри уже не было воздуха. Была только завеса дыма и пламени. Всё вокруг пылало красным и оранжевым. Я полз по земле, где ещё оставались крупицы кислорода, пробираясь к дальнему углу.
В дальнем стойле, запертом деревянной калиткой, на задних ногах бился монгольский жеребец. Огонь уже подобрался к его сену. Он больше не кричал, он сдавленно хрипел, отбиваясь от пламени передними копытами.
— Иду, брат, иду! — просипел я, подтягиваясь к калитке.
Замок заклинило намертво. Дерево раздулось от жара. Я вытащил шашку и со всей одури, вкладывая в удар остатки сил, рубанул по петлям. Металл звякнул, дерево брызнуло щепками. Второй удар. Дверца поддалась и рухнула внутрь.
Жеребец шарахнулся. Я бросился к нему, хватая за гриву. Волосы на моей левой руке мгновенно сгорели от близости огня, кожа пошла красными пятнами.
— За мной! — рявкнул я в самое ухо животному. У меня не было ослепляющей повязки, пришлось бить его кулаком по крупу, выталкивая в проход.
Конь рванулся вперёд, сшибая меня с ног. Я упал на покрытый пеплом пол, больно ударившись плечом. Жеребец умчался в сторону ворот, спасаясь.
Я попытался встать. Вдохнул дыма, закашлялся, теряя ориентацию. Где выход? Вокруг кружились огненные смерчи.
И тут надо мной раздался гром. Не небесный, а древесный.
Толстая центральная балка из лиственницы, державшая всю конструкцию крыши, не выдержала. Она перегорела посередине с жутким стоном, напоминающим предсмертный вопль.
Я вскинул голову. Огромная, пылающая древесная масса, в несколько сотен пудов весом, неотвратимо падала прямо на меня.
Глава 11
Времени отскочить не было. Я вскинул левую руку, инстинктивно пытаясь защитить голову, и мир раскололся на части из боли и ослепительного пламени. Огромная тяжесть ударила в плечо и спину, вдавливая меня в раскаленную землю.
Тяжелая балка придавила к раскаленной земле и выбила из легких остатки воздуха. Я хотел было пошевелиться, но левое плечо остро пронзила обжигающая боль. Сквозь гул пламени я услышал паническое ржание монгольского жеребца — он метался рядом, запертый в огненной клетке.
Сознание поплыло. Я закрыл глаза, готовясь к тому, что и эта жизнь страшно закончится здесь, в таежном пожаре.
