Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей
— Не трогать! — крикнул я так, что оба отскочили.
— Да помрёт же он тут! — Барон побагровел. — В карету его, и гони в город!
— Лекарь здесь уже есть, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Поднимете его за руки, и шея переломится совсем. Тогда он или задохнётся прямо у вас на руках, или до самой смерти пролежит колодой.
Готье, вылезший из кареты следом за бароном, шагнул к кучерам и развёл руки, загораживая им дорогу ко мне.
— Слушайте мсье Салтыкова, — сказал он медленно, по-русски. — В Лионе у нас один упал с лошади головой вниз. Его подняли за руки, и он больше никогда не встал.
Кучера переглянулись и попятились. Зато из тётушкиной кареты выбралась младшая и засеменила ко мне по дороге с флаконом в руке.
— Соли ему, господин лекарь! — Она уже откупоривала флакон. — Нюхательной! Враз очнётся!
— Только не соль, сударыня! — Руки у меня были заняты его головой, и остановить её я мог одним голосом. — Он от неё дёрнет головой, а двигаться ему сейчас нельзя ни в коем случае.
Младшая обиженно поджала губы, но флакон закупорила.
Теперь мне надо было решать, как его везти. Весной каменщика Архипа с переломанным хребтом мы везли до Мариинской на снятой с петель двери, по сену на ломовых дрогах, и шли шагом. Только там идти было недалеко, по городской мостовой. Здесь же до Петербурга оставалось сорок с лишним вёрст по колдобинам, и на голых досках телеги шею этому человеку было не уберечь.
Зато у меня была телега из Торжка. Вернее, мой чертёж к ней и проба, которую барон устроил там с мешком песка.
— Ворот бы ему, — сказал я вслух. — Мягкий, да чтоб держал.
— Батюшка мой! — отозвалась от своей кареты старшая. — Одеяло годится?
Стёганое одеяло, в котором от самой Москвы ехали её часы, она уже разворачивала сама и тут же погнала с ним Митю ко мне.
— Часы и в шали доедут! — крикнула она нам вслед. — Берите!
Одеяло Готье свернул тугим валиком, и мы вдвоём уложили его подковой вокруг шеи гонца, от плеча до плеча, а голову я из рук так и не выпустил.
Из-за поворота как раз выползал воз со снопами, нынче шла страда, и я показал на него барону глазами. Барон шагнул возу наперерез, растопырив руки, и мужик, увидав на дороге его мундирную выправку и усы, натянул вожжи и стащил шапку.
— Казённое дело у нас, борода! — загремел барон. — Снопы долой!
— Батюшка барин, да как же… — растерялся извозчик. — Рожь-то моя…
Серебряный рубль, который барон у меня на глазах сунул ему в кулак, решил дело быстрее крика. Снопы мужик сам сложил в суслон у канавы и перекрестил их на прощание.
Первым делом он выдернул со дна телеги три самые длинные доски, и кучера связали их в щит. Перекатывать гонца я не стал. Готье, Митя и двое кучеров взялись у плеч, таза и ног, голову держал я. Щит положили рядом.
— Раз, два… три!
Гонца подняли всего на ладонь, не сгибая, ещё двое вдвинули под него щит, и мы опустили его обратно. Веки я ему приподнял сам. Зрачки у него были равные и на солнце сжимались оба, и выходило, что крови под черепом нет и дырявить ему голову, как зимой Шамшеву, не придётся.
Кушаками кучеров я привязал его к щиту в трёх местах: по груди, по поясу и под коленями, а лоб притянул к доскам ремнём от тётушкиного сундука. Сумку гонца я расстегнул у пряжки и снял с него, не тронув головы, и барон тут же перекинул её ремень себе через грудь.
Дальше распоряжался я, а барон повторял мои слова втрое громче, и это оказалось очень кстати. Кучера срубили у обочины две берёзовые жерди и привязали их вдоль бортов телеги. Верёвки сняли с сундуков на крышах карет, и Готье с Митей заплели их между жердями частой сеткой, вперехлёст, как было у меня на чертеже. Щит вшестером подняли на сетку, и сетка под ним прогнулась и спружинила, не дав доскам стукнуть о борт. Надолго такой подвески не хватит: верёвка под весом поползёт и её придётся подтягивать. Но до Петербурга выдержит.
— Двадцать шесть минут, — сказала Настя.
Тётушкины часы, уже голые, стояли у неё на коленях, и старшая ещё при первом стуке топора велела ей глядеть на стрелку. А я, рисуя эту телегу в отцовской карете по дороге в Спасское, клал на неё полчаса работы.
Гонец открыл глаза, когда телега уже тронулась.
— Гони… — прохрипел он. — Гони, сволочь…
— Тихо, служивый, — сказал я, наклоняясь к нему. — Как тебя зовут?
— Лыткин… Елисей… фельдъегерь. — Глаза у него плыли и никак не могли на мне остановиться. — Сумка где? Где сумка?
— При тебе сумка.
Барон молча показал гонцу сумку у себя на груди. Через минуту Лыткин спросил про неё снова, теми же словами, а потом ещё раз. После удара по голове человек долго не удерживает в памяти того, что ему сказали, и сердиться на него за это я не стал.
— Пошевели пальцами на ногах, Елисей, — попросил я. — Чуешь, как я жму?
— Не чую… — Он дёрнулся было, но ремень удержал голову на месте. — Ваше благородие, ног не чую!
Ужас в его голосе был такой, что у меня самого перехватило горло. Руки у него шевелились, пусть слабо, и живот дышал. Порван ли у него мозг в хребте или его только тряхнуло, как тряхнуло голову, на дороге не сказал бы никто, и я тоже.
В моём веке второе звали сотрясением спинного мозга, и ноги при нём нередко возвращаются за сутки, иной раз к утру. Порванный же мозг не срастается никогда. Узнать, который из двух, можно было только к утру, и то если шея за это время ни разу не сдвинется.
— Лежи смирно, — сказал я ему. — Чем смирнее лежишь, тем вернее ноги вернутся.
Баронесса стояла у кареты, прижав к себе Николеньку, и смотреть на щит не могла. Митя, напротив, пристроился к телеге сзади и не сводил с меня глаз, как в Москве над ногами Готье. А мужик взобрался на своё место, расправил плечи и оглядел нас всех разом.
— Казённого человека везу, — объявил он неизвестно кому.
— И казённый пакет, — прибавил барон, похлопав по сумке у себя на груди. — Его ни одна душа не тронет, покуда я жив.
Гонца довезти до Петербурга живым и не дать ему по дороге шевельнуть шеей, так я для себя решил. Сумку же его не открывать, что бы в ней ни лежало.
До Софии, последней станции перед Петербургом, у самого Царского Села, мы добрались к седьмому часу. Телега с сеткой шла больше шагом, и всю дорогу я сидел на ней в изголовье, держа ладонь у Лыткина на лбу. Рысцой мы трогали только на ровном, и то сперва я проверил на шагу, что сетка гасит всякий толчок. Мочиться сам гонец теперь не мог, и лишний час дороги был для него опаснее рыси.
На колдобинах сетка принимала толчок на себя, а щит плыл над ней ровно. Весной Архипа на сене я вёз только шагом, и про сетку стоило написать Виллие отдельно, и не одной строкой.
Во дворе станции я увидел смотрителя, тощего человека в расстёгнутом сюртуке. Он таскал за ворот парня в армяке, а парень даже не закрывался.
— Ямщик ихний, — пояснил мне конюх у ворот, кивнув на телегу. — Лошади с пустой тележкой сами на станцию прибежали, а он следом приплёлся, полем, напрямки. Час как пришёл. Теперь ему не жить.
— Отпустите его, сударь! — Я спрыгнул с телеги. — Этот парень вам ещё пригодится живым.
Смотритель отпустил ворот и уставился сперва на меня, потом на щит с мундиром.
— Это что же… — Голос у него сорвался. — Гонец казённый на моём перегоне убился! Мне за него отвечать! Оставляйте его здесь, с пакетом, а я в Царское за полицией пошлю!
— Оставлять⁈ — загремел барон, вылезая из кареты. — Казённого человека в твоей конюшне⁈
— Сядьте, — сказал я барону. — Браните сидя.
Барон сел на ступеньку станционного крыльца и бранился оттуда ничуть не тише. Лицо у него было красное, губы розовые, и мешать ему я и не думал.
— Елисей, — позвал я, наклонившись к щиту. — Кто гнал лошадей?
— Я… — Лыткин облизнул сухие губы. — Я велел гнать… Мне в Москву… по высочайшему…
— Слыхали? — Я обернулся к смотрителю. — Гнать велел сам фельдъегерь. Ямщик ваш ни в чём не виноват.
