Казачий повар. Том 2 (СИ) - Б. Анджей
— Может быть. Эвенки не знают, они из леса стреляли.
— Значит, не далама. Какие-то дураки решили золота намыть. Перемирие — оно же для солдат. А для таких… какие законы?..
— Мандарин может и не знать. Или знает, но ждет. Покажут золото, сразу пришлют войска. Не покажут — ну и какой с него спрос? Лихие ходят, безобразничают… — добавил Дянгу.
Травин распорядился разместить и накормить эвенков.
— Иркутских завтра пошлю на разведку. Узнаем, сколько их, где стоят, — Травин поделился мыслями.
Он посмотрел на небо. Звезды высыпали ярко, значит, мороз будет крепким.
— А если буран? — спросил я.
— Не каркай, — буркнул Травин и ушёл к себе.
Отправили иркутских на разведку затемно. Травин сам их собирал, проверял припасы. Семен Иванович, фельдшер, тоже пошел, настоял, что в дороге может пригодиться. Сотник не спорил.
— К вечеру жду. Не придете — сам пойду искать, — сказал он, глядя, как всадники один за другим исчезают в предрассветной мгле.
Он постоял у ворот, докурил трубку, потом ушел в избу. День тянулся. Подросший тигренок все утро крутился под ногами, грызя то какую-то ветку, то голенище сапога. На лобастой голове все яснее проглядывали темные полоски. Умка выгнала его на улицу, но он сидел за порогом и скулил, пришлось выходить за ним. Я потрепал его по загривку, и зверь потрусил за мной, оставляя на снегу неглубокие следы.
К обеду я заглянул к Гришке. Он сидел у себя в землянке, чистил и смазывал разобранный штуцер. Тряпка с маслом лежала рядом, пахло порохом и ружейным салом.
— Занят? — спросил я.
— А чего? А, опять зверя притащи, — глянул он на тигренка.
— Привыкай. Я к тебе с просьбой. Чола просил почитать ему вслух. Говорит, чудное это дело, когда тебе читают.
Гришка отложил тряпку, полез в сундук, достал стопку потрепанных брошюр. Еще до того как мы пошли вверх по Амуру, на привале к нашему костру подошел петербургский штабс-капитан Алексей Алексеевич. Долго он смотрел, как Гришка перебирает вещи, а потом спросил: «Грамотный?» Гришка кивнул. Алексей Алексеевич сходил за сумкой и отдал целую пачку журналов — «Современник», «Московские ведомости» да еще пару дешевых книжек. «Возьми. Казаку полезно знать, что в мире делается». Гришка удивился подарку, но взял и не бросил в дороге.
— Думаешь, ему интересно будет? — спросил Гришка, перебирая страницы. — Тут про науки, про путешествия. Есть про Петербург, про то, как железную дорогу строят.
— Ему все интересно. Он слепой, Гриш. Ему неоткуда больше узнавать про мир.
Гришка помолчал, потом достал потрепанный номер «Современника» с засаленными страницами и пожелтевшей бумагой.
— Вот этот. Тут рассказ есть. Тургенева. «Два приятеля». Я его уже читал, когда скучно было. Про одного барина, который в деревню вернулся, и про его соседа. Хороший рассказ.
— Прочтешь ему?
— Ладно, пошли.
Тигренок, почуяв, что мы уходим, поднялся, потрусил следом.
Чола сидел на лавке у землянки и грел руки над плошкой с углями. Услышав шаги, старик повернул голову.
— Казак? Не один?
— С другом. С Григорием. Он вам почитает.
Чола кивнул, подвинулся, освобождая место. Гришка сел, достал журнал, развернул.
— Тут рассказ Тургенева, «Два приятеля». Про то, как один барин в деревню приехал и с соседом подружился.
— Тугреня? Смешное имя. Как птица. У нас таких имен нет.
— У нас по-разному называют, — Гришка решил не поправлять.
— Начинай.
Гришка читал хорошо. Слова слетали с языка без запинки, будто сам рассказывает, а не читает, водя пальцем по строчкам. Я знал, что он грамотный, но такого не ожидал. Умный он был, наш Гришка, может поэтому всегда мрачный, а сейчас выступила в нем другая сторона, скрытая.
Чола слушал, не перебивая, только вздыхал с присвистом…
Рассказ был про Вязовнина, который вернулся в свое имение и нашел дом в запустении. Он навел порядок, а потом заскучал, пока не познакомился с соседом Крупицыным. Тот был необразован, неопрятен, ел все подряд, но оказался человеком добрым и верным. Они подружились, вместе ездили, обедали. Потом Вязовнин женился на работящей и тихой девушке Верочке. Казалось, жизнь у него совсем наладилась. Но Вязовнина одолела скука, уехал в Париж, там его вызвали на дуэль из-за пустяка…
— Дуэль? Это когда из-за чести стреляются? — перебил Чола.
— Да, — ответил я.
— У нас так не решают. У нас кровь за кровь. За дело, а не за слово. А этот… из-за чего убить решил?
— Офицер наступил ему на ногу и не извинился. Вот и вызвал.
Чола грустно усмехнулся.
— Странные вы, русские. Живете как в бреду. То железные дороги строите, то из-за ноги убиваете.
— Не все. Это у господ так. А мы, казаки, проще, — возразил Гришка.
— Знаю. Вы проще. Читай дальше.
Гришка дочитал. Вязовнин умер, Крупицын женился на Верочке, и они жили тихо, спокойно.
— И были счастливы. Потому что другой счастливой жизни не бывает, — добавил Гришка.
Чола долго молчал. Тигренок, уснувший у его ног, вздрогнул во сне, перевернулся на другой бок.
— А что это за Париж? Город? Большой?
— Большой. Столица французская.
— Французская… Они тоже стреляются из-за ног?
— У них еще и не такое бывает, — Гришка усмехнулся.
— Странная честь. У нас честь — когда ты гостя накормил, когда своих в беде не бросил, когда слово сдержал. А из-за ноги стрелять… Какая ж это честь…
Он повернул голову к Гришке.
— А ты, казак, стрелялся бы из-за такого?
— Нет. Я за землю стреляюсь, за товарищей. А за ногу у нас по-другому отвечают.
— Как?
— Морду набьют и дело с концом. А если извиниться, то и бить не станут.
Чола засмеялся редким хриплым смехом, будто сухие ветки затрещали.
— Хорошо. Значит, казаки умнее господ. Я за вас рад.
Он протянул руку, нащупал мою, потом Гришкину.
— Спасибо вам. Я теперь знаю, как у вас люди живут. И не только в тайге. Я теперь умру спокойнее.
— Не торопись умирать. Мы тебе еще про железную дорогу почитаем. И про паровозы.
— Прочитайте. Только помедленнее. Я старый, соображаю медленно, — Чола устало улыбался.
Мы посидели еще немного. Стемнело, на небе высыпали звезды. Иркутские должны были вернуться к вечеру, но их все не было. Ветер завывал в трубах. Где-то далеко в белой мгле собирался буран, но здесь, у землянки Чолы, было на редкость спокойно. Тигренок спал, старик грел руки над углями, а Гришка сидел, положив журнал на колени, и никто не хотел уходить.
Небо стало чистым, над сопками еще высыпали ледяные грозди звезд. Снегопад прекратился, но поднятая бураном поземка прижалась к земле и змеилась между сугробами. Казалось, что по земле текут белые реки. Мороз ударил такой, что деревья трещали.
Травин стоял у ворот, смотрел вдаль. Трубка давно погасла, но он держал ее в зубах, не замечая.
— Не вернулись, — сказал он.
— Я пойду, — вызвался я.
— Я с тобой, — Гришка вышел из темноты, лицо замотано тряпьем, только глаза щурятся.
— И я, — Федька шагнул вперед.
Гришка посмотрел на него, потом на меня, потом снова на Федьку. Вздохнул.
— Оставайся. Агафья хоть и дура, что тебя выбрала, но дуру вдовой оставлять вдвойне грешно.
Федька открыл рот, хотел что-то высказать, но Гришка уже отвернулся, начал проверять подпругу.
— Вернитесь, — сказал тихо, но твердо Федька.
— Куда мы денемся, — буркнул Гришка, даже не глядя в его сторону.
К нам подъехал Гаврила Семенович. Он был в тяжелом тулупе, шапка надвинута на глаза, лицо также замотано. В руке у него был длинный шест с железным наконечником.
— Ну что, орлы, за мной. И глядите, без трюков. В таком морозе все быстро кончится.
Мы выехали за ворота, и холодный ветер вцепился сразу, будто окунул в ледяную воду. Кони мотали головами, шли тяжело, несколько раз проваливались в сугробы по самое брюхо. Снег скрипел под копытами, и в тишине этот скрип разносился далеко, будто кто-то рвал холстину.
