Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

Она помолчала.

— Я не буду Вам пересказывать. Я Вам скажу два имени: «Бэзобразов» и «Хайлар». Если Вам эти два имени что-то говорят, Вы Ваше место в этом узнаете лучше меня.

Я долго смотрел на государыню-мать.

Она знала. Не больше моего, может, меньше. Но знала. И передавала мне это с материнской осторожностью, не указывая ничего конкретного, а только обозначая контур.

— Ваше Величество. Эти два имени мне говорят многое.

— Я это и предполагала. Я Вам тогда скажу одно. Когда у Вас придёт время с этими делами разбираться, я Вам в этом помогу. Не открыто. Через Витте, через одну-двух моих фрейлин, через нескольких людей, у которых ко мне доверие. Я Вам в Аничковом всегда дам помещение для встреч, какие Вам будут нужны для этого дела. Я Вам обещаю не вмешиваться в само дело. Я Вам обещаю не оглядываться. Я только Вам прикрою.

Я долго молчал.

Это было крупное предложение. Государыня-мать, бабушка наследника, мать царствующего государя, тётка великих князей — обещала мне поддержку в деле, которое потенциально шло против её собственных племянников. Это было для меня неожиданно, и я не сразу нашёл ответ.

Потом я сказал:

— Ваше Величество. Я Вам Вашу помощь приму. Я Вам в ответ обещаю одно: когда у меня это дело сложится, я к Вам приду с проектом до того, как идти к государю. Я хочу, чтобы Вы в этом деле были не зрителем, а первой советчицей.

Государыня-мать посмотрела на меня. У неё в глазах сверкнула слеза, но она её не уронила.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Не за что.

Мы посидели молча. Она налила мне ещё чая. Я кивнул.

— Николай Иванович. У меня к Вам ещё один разговор. По другому делу.

— Слушаю.

— Это о моей невестке. И о моём внуке.

Я кивнул. Я понял, что она сейчас скажет про Александру Фёдоровну и про Алексея.

— Александра у меня женщина сложная. Я её приняла в семью с уважением, я к ней всегда была вежлива. Я с ней не дружу. Это, между нами говоря, не моя вина и не её. Это просто разные характеры. У неё характер замкнутый, нервный, с религиозным уклоном. У меня характер открытый, простой, с датским уклоном. Мы друг другу не подходим. Это бы ничего, я бы с этим прожила, если бы не одно.

Она помолчала.

— У моего внука Алексея есть болезнь, какую в нашей семье знают и боятся. Это гемофилия, передаётся по женской линии моих внуков. Алексей у нас единственный сын, единственный наследник. У него с этой болезнью каждое лето кризисы, и каждый кризис может его убить. Александра в каждом кризисе ищет помощи. Она ищет её у докторов, но доктора ей не помогают, потому что эту болезнь лечить нечем. Александра тогда ищет помощь не у докторов. Она ищет помощь у разных лиц, какие у нас в столице обыкновенно собираются вокруг отчаявшихся матерей. У неё в прошлом году появился один человек, который ей предложил молиться над Алексеем по особому чину. Он ей сказал, что Алексей выздоровеет по его молитвам. Я этого человека не видела. Я о нём слышу слухи, и эти слухи мне не нравятся.

Я долго смотрел на государыню-мать.

— Ваше Величество. Кто это?

— Я Вам имени не назову, потому что я не уверена в слухах. Я Вам скажу: этот человек не петербургский, он из дальних мест, малограмотный, но с обыкновенной русской народной харизмой. Он у Александры бывает раз в две недели. Он у неё в Александровском дворце. Александра ему верит. Государь к нему относится сложно: он его сам не любит, но Александра ему верит, и он Александре не возражает.

Я кивнул.

В моей советской памяти это был Распутин в его раннем подходе. У нас в этой жизни Распутин был снят за кадром ещё в четвёртом-пятом году через гольдмановскую сеть, мы с Гольдманом тогда условились, и его до Петербурга в нашей версии истории не пустили. Я был уверен, что Распутин у нас не появится.

А государыня-мать описывала человека, который у Александры появился. Это был не Распутин. Это был кто-то другой, какой-то новый, который заполнил то место, какое в реальной истории занимал Распутин.

Природа не терпит пустот. Если у одной женщины есть отчаяние и есть гемофильный сын, и если рядом с ней нет умного доктора с государственным авторитетом, она найдёт кого-нибудь, кто это место займёт. Не одного, так другого.

Я подумал, что у меня в плане эта дыра не закрыта. Я подумал, что я с Кречетовым в шестом и седьмом году действительно обсуждал, что Александре нужен надёжный врачебный надзор, но мы тогда сосредоточились на государе и на самом Алексее в малом возрасте, и Александру как личную пациентку не подсадили.

Сейчас государыня-мать мне это предъявляла.

— Ваше Величество. Я Вас прошу: расскажите мне о нём всё, что Вы знаете. Не для немедленного действия. Для того, чтобы я мог обдумать.

Государыня-мать кивнула.

Она мне рассказала. По её сведениям, имя человека — Григорий Распутин (я внутренне дёрнулся: имя то же, что у того, которого Гольдман снял; не его двойник, а другой человек с тем же именем, что в России было нередко: «Григорий Распутин» — фамилия не редкая по сибирским сёлам). Этот другой Распутин — мужик из Тобольской губернии, из села Покровского, лет под сорок, малограмотный, с природной харизмой проповедника. Он попал в Петербург в седьмом году через одного из знакомых великой княгини Анастасии Николаевны Черногорки. Анастасия его представила Александре. Александра его приняла. Дальше у него пошло постепенное приближение к семье.

Я слушал внимательно.

Дойдя до этого места, я понял, что моя зачистка четвёртого-пятого годов была неполной. Я тогда снял конкретного Распутина из Тюменского уезда. У него оказался однофамилец, может быть, даже дальний родственник, из соседнего села, с теми же повадками. Этот другой Распутин у меня в моей советской памяти не значился, потому что он в нашей реальной истории был не нужен — там был первый. А у нас в этой жизни, после устранения первого, второй пошёл по тому же пути.

Это меня раздражило не как факт, а как сюжет: я в моей этой жизни уже понимал, что простые «вычёркивания» из учебника не работают. Учебник, если из него вычеркнуть одно имя, восстанавливает функцию через другое имя. Не точно, не в том же виде, но с теми же последствиями.

Я в этом моменте понял, что для Распутина-2.0 (имя которого совпадало с первым по случайности) у меня нет простого зачёркивания. У меня нужно другое: заместительная фигура.

Я сказал государыне-матери:

— Ваше Величество. Я Вам по этому делу обещаю одно. Я найду способ. Я Вам в нём дам частное обещание: я этого человека из Александровского дворца постепенно выведу, и я ему замену предложу.

— Какую?

— Я Вам её пока не назову. Я её должен сперва найти. Я думаю в направлении: пожилой православный монах из Оптиной пустыни, со святой жизнью, не вмешивающийся в государственные дела. Александра у нас женщина религиозная, ей нужен духовный собеседник; если у неё рядом будет настоящий старец, она ему поверит больше, чем мужику из Тобольска. Я с настоятелем Оптиной свяжусь через моего хабаровского знакомого, у меня там в краю на Дальнем Востоке настоятель одного монастыря был лично от меня поставлен в девятисотом году, и у него в Оптиной есть знакомства.

Государыня-мать долго молчала.

— Николай Иванович. Я Вашему ходу удивлена.

— Чем?

— Тем, что я бы сама до этого не додумалась. Я в моей датской лютеранской голове о замене мужика из Тобольска на старца из Оптиной не подумала бы. У меня бы выходило: «выгнать мужика», и всё. У Вас выходит: «выгнать мужика и поставить настоящего». Это другой уровень мышления.

— Это, Ваше Величество, не уровень, а воспитание. У меня в Хабаровске пять лет были нанайцы. У них в их вере были свои шаманы. Я их шаманов уважал. Я в них видел не суеверие, а часть жизни. У них вера им нужна, как нам нужен врач. Я к Александре в этом отношении подхожу с тем же.

Государыня-мать улыбнулась. У неё улыбка была короткая, не светская, тёплая.

— Принимаю, Николай Иванович.

Мы посидели ещё. Я ей рассказывал короткие вещи о Хабаровске, о моих нанайцах, о Хохо, о Селиванове, о Кречетове. Она слушала с материнским вниманием. У неё в Дании по детству были, как она мне сказала, рассказы матери о Гренландии, и у неё в этих рассказах было то же чувство «дальнего человека», какое я ей сейчас передавал про Хабаровск.