Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам этот урок не подсказывал. Я знаю, что Вы его сами сегодня прошли. Я Вас за это уважаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы выпили по чашке чая. Сосо подумал.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— У Вас в плане государя на каком году?

Я долго смотрел на Сосо.

Это был вопрос, который я Сосо в Тифлисе обещал себе не задавать раньше, чем через год. Я обещал себе, что я ему план не покажу до тех пор, пока не будет уверенности, что Сосо в этом плане готов нести свою часть. Сейчас был июль восьмого года. Прошло восемь месяцев с Тифлиса. Сосо у меня в канцелярии работал три с половиной месяца. Это было раньше моего срока.

Но Сосо спрашивал.

И Сосо имел право спрашивать.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу с одной оговоркой. У меня план в нынешнем виде ещё не выписан целиком, у меня в нём много открытых клеток. Я Вам отвечу по той части, которая уже сложилась. Если Вам потом понадобится больше, мы будем говорить ещё.

— Принимаю.

— У меня в плане государь на двенадцатом году. К двенадцатому году у меня по плану в России должно сложиться переустройство государственного управления. Формально государь остаётся на престоле. Фактически власть передаётся правительству, формируемому Думой. Государь от самодержавия отказывается добровольно. Этому переустройству предшествует крупное судебное дело по великокняжескому кругу: казнокрадство, корейские концессии, шпионаж в пользу иностранных кругов. Дело это лежит у меня в материале уже четыре года, оно постепенно собирается, к двенадцатому будет готово. Государь после этого дела поймёт, что у него в собственной семье нет опоры, и согласится на переустройство.

Сосо долго молчал.

— И место Ленина в плане?

— Председатель Совета министров после переустройства.

— И место моё?

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам отвечу прямо. У Вас место в плане ещё не определено окончательно. У Вас место будет — где-то на наркомате национальностей или на министерстве внутренних дел. Это решится не мной одним и не Лениным одним, а нашей с Лениным совместной работой ближе к двенадцатому году. Сейчас Вам важно одно: Вы у меня в плане есть. Не как использованный инструмент, а как один из трёх-четырёх человек, на которых это переустройство будет держаться.

Сосо долго молчал.

— Николай Иванович. Я Вам это запомню.

— Запоминайте.

— Я Вам в ответ скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я к Вам в Петербург приехал, не зная, во что я вхожу. Я приехал, потому что Вы ко мне в Тифлис приехали в тяжёлый месяц, и я Вам этим обязан. Я думал, что я Вам в Петербурге буду работать секретарём по нерусским народам, и через два-три года решу, оставаться у Вас или возвращаться к партии. Я сейчас, через три месяца, понимаю, что я в нечто крупное входил. Я Вам сейчас скажу: я в это вхожу. Я свою часть несу.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Это много.

— Это правда.

Мы пожали руки.

В августе у нас в Европе случился Боснийский кризис.

Австрия аннексировала Боснию и Герцеговину пятого октября по новому стилю. Это была неожиданная акция, без согласования с великими державами, нарушающая Берлинский трактат семьдесят восьмого года. Сербия в ответ объявила частичную мобилизацию. Россия в моей советской памяти на этот кризис отреагировала колебанием: министр иностранных дел Извольский попытался получить от Австрии компенсацию (открытие проливов для русского флота), не получил, и после этого Россия публично заняла сторону Сербии, но без военной поддержки, что привело к унижению России в Европе.

В нашей жизни я в этот кризис вошёл подготовленным. У меня с Извольским были рабочие отношения, и я с ним успел за лето поговорить о Балканах два раза — без прямого совета, но обозначая контуры. Когда пятого октября пришла телеграмма о боснийской аннексии, я в тот же вечер пришёл к Столыпину.

— Пётр Аркадьевич. Я Вас прошу не позволять Извольскому пускать Россию в Боснийский кризис.

— Николай Иванович. Какой Вы видите выход?

— Россия в этом кризисе наблюдает. Не поддерживает Сербию активно. Не поддерживает Австрию. Делает официальное заявление: «Россия с тревогой следит за нарушением Берлинского трактата и призывает великие державы к скорейшему урегулированию через дипломатические каналы». Дальше не идёт.

— А Сербия?

— Сербия за нас не воюет, нам за неё не воевать. Сербия маленькая страна с большой амбицией. Если мы за неё воюем сегодня, мы за неё воюем и завтра, и послезавтра. Каждый балканский конфликт нас будет втягивать. У нас своих кризисов хватит на ближайшие десять лет, балканские нам не нужны.

— А панславизм?

— Пётр Аркадьевич. Панславизм есть идеология, не государственная стратегия. Государь у нас всегда панславист по чувству. Но Россия не должна воевать ради чувств одного человека, даже если этот человек — государь. Я Вам сейчас говорю не из либерализма, а из расчёта. Война с Австрией обойдётся нам в полмиллиона жизней и в десять лет восстановления. Дума не утвердит военных кредитов. У нас по всему правому крылу пройдёт раскол. У нас половина страны окажется против войны. Я бы Вам советовал держать Россию подальше.

Столыпин долго молчал.

— Николай Иванович. Я Вашу логику принимаю. Я Извольскому буду возражать. Я с государем буду об этом говорить.

— Спасибо.

Государь к этому вопросу прислушался не сразу. У него было сильное эмоциональное движение в сторону Сербии. Извольский ему предложил жёсткую линию. Столыпин предложил мягкую. Я через Куропаткина (которого я в этом году подсадил в Государственный совет в почётное участие, по образцу Витте, после того как Куропаткин вышел из военного министерства в марте) подал свою параллельную записку. Государыня-мать, к которой я через её доверенного фрейлину передал свою точку зрения, тоже подтолкнула в сторону мягкой линии. К концу октября государь принял решение. Россия делала официальное заявление, мягкое по форме, твёрдое по содержанию: «Россия с тревогой следит… призывает к скорейшему урегулированию…». Мобилизации не объявляли. Военных кредитов в Думу не вносили. Сербии официально сочувствовали, неофициально передавали через посредника, что воевать за неё не будем.

Это был поворот. В моей советской памяти Россия в этот кризис попала глубоко. У нас здесь Россия из него вышла без потерь. Французская пресса написала о нас в раздражённых тонах: «Россия отказывается от своей исторической миссии на Балканах». Я в этом моменте впервые увидел трещину между Россией и Францией.

Эта трещина у меня в плане была обозначена давно. Россия в моей памяти к четырнадцатому году превратилась в основную сухопутную силу Антанты, которая защищала Францию от Германии и проигрывала в этой защите свою империю. Если эта трещина сейчас расширится, к четырнадцатому году у России будет возможность от Антанты отойти. А отход от Антанты — это нейтралитет в большой европейской войне.

Я через Сосо в эти осенние месяцы попросил поработать над запиской по русско-французским отношениям. Сосо за два месяца сделал записку на тридцать страниц. По ней получалось: Франция нам политически нужна меньше, чем нам нужны мирные отношения с Германией и Австрией; Франция нам нужна как торговый партнёр и как источник займов; военный союз с ней нам опасен. Я записку прочёл, передал Столыпину, потом государю. Государь записку прочёл. Сказал: «Иосиф Виссарионович второй раз пишет, и второй раз я с ним согласен». Это была хорошая фраза.

К концу октября я сел и подвёл итог году.

В тетради я записал короткой строкой:

«Восьмой год. Сосо в Петербурге. У государя принят. Туркестанская записка прошла. Боснийский кризис обошли без втяжки. Франко-русская трещина наметилась. Газета пятнадцать тысяч подписчиков. Дума работает. Столыпин со мной советуется. Кондратенко в Думе работает. Ленин в Петербурге работает. У меня сложилось. Я готов к девятому году».