Казачонок 1861. Том 5 (СИ) - Алмазный Петр
— Угу, даже два. Но второй уже канул в лету, — пожал я плечами.
Андрей Павлович как раз пил чай, закашлялся, да так, что я его по спине хлопать начал.
И ровно в этот момент дверь харчевни снова распахнулась.
На пороге показались трое. С них снег осыпался, будто они только что из сугроба выбрались. Первый — здоровенный, широкий, с тяжелой челюстью и уверенным взглядом, который сразу встретился с моим.
Это был Мишка Колесо.
Глава 7
Отряд, говоришь?
Мишка Колесо стоял и сверлил меня взглядом. Длилось это недолго: он быстро срисовал диспозицию и наличие в станичной харчевне совсем уж нежелательных для себя элементов.
Поначалу рука у него автоматически скользнула в распахнутый еще при входе полушубок, но в сообразительности ему не откажешь.
Палить в харчевне, где за столом сидит штабс-капитан, а у окна — еще и пятерка непонятных офицеров, надо быть шизофреником или самоубийцей.
Мишка еще секунду постоял, будто решая, стоит ли хвататься за оружие или… Взгляд его еще раз соскользнул вправо — на стол с пятью офицерами. Выражение лица поменялось. Это был не страх, а холодный расчет и привычка быстро принимать решения. Чутье у него было — этого не отнять.
Он резко убрал руку из-под полы, будто и не собирался доставать пистоль. Как раз в этот момент мимо прошмыгнул половой с подносом — какие-то закуски и графин водки нес.
Мишка мотнул ему головой, мол, потом, попозжа зайдем, передумали. Буркнул что-то своим архаровцам и развернулся к выходу.
А вот это уже в мои планы не входило. Я сразу понял: если сейчас этот ублюдок выскочит за дверь, то мы его в очередной раз упустим. И следующая встреча для меня может оказаться куда менее удобной. Эта сволочь не сегодня, так завтра снова всплывет рядом с Настей — или, не дай Бог, в Волынской.
Афанасьев сидел спиной ко входу, задумавшись о сказанном мной ранее, и даже не успел голову поднять.
Мишка уже удалялся, споро пошел, не оглядываясь.
Я выхватил револьвер из нагрудной кобуры и, быстро прицелившись в правую ногу, чуть ниже колена, нажал на спуск. Получилось так, что стрелял я поверх плеча Афанасьева, пришлось даже чуть привстать.
Палить в харчевне — идея так себе, но хуже было бы снова упустить этого варнака.
Выстрел в замкнутом помещении жахнул оглушительно.
Мишка Колесо, уже набравший скорость и переступавший порог, дернулся, взревел, схватился за ногу и вывалился из дверного проема на улицу.
Облако дыма от выстрела повисло под низким потолком, не собираясь выветриваться. Это тебе не на улице дымарем палить — в помещении совсем другая история.
Афанасьев подскочил так, что стул под ним рухнул назад с грохотом. Рука уже тянулась к револьверу, сам он разворачивался к выходу.
— Что за… — начал он, но осекся, увидев распахнутую дверь и силуэт, корчащийся в проеме.
Настя дернулась, собираясь вскочить, но я схватил ее за плечи и рывком потянул на пол, за край стола. Стол тут же перевернули на бок, прикрыв девушку.
— Лежи, не вставай, пока не скажу! — рявкнул я ей почти в ухо и сам пригнулся, ожидая ответного огня.
За столом у окна офицеры вскочили, словно по команде. Только оружие у них оказалось где угодно, но не в руках.
Один судорожно расстегивал кобуру, другой потянулся к шинели и выругался. Я снова посмотрел на дверь.
— Батюшки… — выдохнул кто-то хрипло со стороны офицеров, и это прозвучало комично.
Но сейчас было не до смеха. Как пить дать: подельники Колеса начнут палить в открытую дверь или по окнам, и, если у каждого по револьверу, жертв не избежать.
Я глянул на полового, который пятился к печи, и одним броском оказался рядом. В это время дверь уже сама начала закрываться.
— Есть другой выход? С кухни? — коротко спросил я.
Он беззвучно открыл рот, и я, не дожидаясь, пока он очухается, ухватил его за рукав и потащил к кухне. Небольшая дружеская оплеуха и петровский загиб на великом и могучем сделали свое дело — он зашевелился.
— Показывай! Живо!
На ходу я встретился взглядом с Афанасьевым. Он стоял у перевернутого стола, направляя ствол в сторону двери. Я кивнул ему: мол, знаю, что делаю. Он ответил тем же — без слов.
Мы с половым проскочили мимо печи и нырнули на кухню. Запахи тут стояли разнообразные, половой, чертяка, до кучи споткнулся и опрокинул ведро с помоями — теперь еще и завоняло знатно. Дородная баба в замызганном переднике выдала приличный набор ругательств.
Наконец я увидел дверь, толкнул ее и выскочил в небольшой тамбур, а уже из него — на улицу. Сориентировался и рванул узкой дорожкой между харчевней и дровяным сараем, прижимаясь к стене.
Буквально за пару мгновений добежал до угла, за которым начинался двор и основной вход. Еще не повернул, но уже услышал ругательства и звериное мычание Колеса.
Я выглянул.
У самых дверей, на крыльце, стоял один из варнаков с револьвером в руке, прижимаясь к стене. Он держал на прицеле вход, готовый стрелять по всем, кто высунется.
Шагах в пяти от него второй пытался подсадить Мишку Колесо в седло. И надо сказать, получалось у них недурно. Дай этим упырям еще пару минут — и уйдут в закат. Или куда там такие засранцы обычно тикают.
— Эй, утырки! — крикнул я громко, пригнувшись и высунувшись из-за угла.
Варнак у двери дернулся и начал разворачиваться. Я выстрелил, целя в руку с револьвером.
Оружие выпало на снег, самого его развернуло почти вокруг своей оси, и, схватившись за простреленную клешню, он стал сползать по стене.
В тот же миг входная дверь харчевни распахнулась, и в проем выглянул Андрей Палыч с револьвером.
Подельник Колеса, еще толком не придя в себя, увидел его и попытался тянуться к лежащему рядом револьверу левой рукой, за что получил от штабс-капитана сапогом по физиономии.
Варнак, который подсаживал Мишку на коня, после выстрела и вскрика товарища на миг растерялся, и Колесо, почти забравшийся в седло, полетел вниз прямо на своего помощника, опрокинув того своим весом.
Я подскочил и с разбега впечатал носок сапога в поднимающуюся из снега голову.
Послышался мат и рычание Мишки. Он пытался подняться, но у него ни черта не выходило.
А я стоял рядом и глубоко дышал. Адреналина хапнул прилично, но, похоже, никто из «наших» особо не пострадал, и к тому же мы с Афанасьевым схомутали одного из главных моих недругов.
У этого паршивца ко мне были счеты не только из-за шашки, за которую ему звенящей монетой платили. Имелись и личные — из-за Студеного. Сизарь перед смертью говорил, что они чуть ли не побратимами друг другу приходились. А я, выходит, отправил Студеного кайлом махать в холодные да голодные края.
Я перевел взгляд на Афанасьева. Он стоял, контролируя происходящее, и тоже дышал тяжело — видно, не одному мне сегодня напрягаться пришлось.
Из харчевни в этот момент вылетел офицер с револьвером в правой руке и криком:
— Не уйдешь!
Выскочил он лихо, и сцена могла бы быть эпичной, если б он не споткнулся о ногу лежащего варнака.
Что там у него в голове вертелось — не знаю. Может, решил, что его самого супостаты схватили, но отбиваться намерен был до последнего. Начал с того, что нажал на спусковой крючок.
Раздался выстрел — и Афанасьев, дернувшись, пошатнулся. Я увидел, как пуля задела его левую руку: рукав кителя быстро начал темнеть от крови.
— Твою за ногу, Васечкин! Какого лешего⁈ — выругался Андрей Палыч.
А мне, глядя на эту картину, только и оставалось мысленно сделать жест «рука-лицо», когда я узнал в стрелке того самого подпоручика, что не так давно задирал меня в харчевне.
К счастью, пуля прошла вскользь, оставив длинную, но не смертельную борозду. Палыч отделался легким испугом, перевязанной рукой и испорченной формой. Ну и Бог с ним — до свадьбы заживет.
Я только успел подумать, что все — отстрелялись, — как со стороны улицы послышался топот копыт и возгласы.
