Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович
Севастополь жил своей жизнью, и Булгаков чувствовал, что эта жизнь входит в него, как входит в лёгкие тревожный, наэлектризованный воздух перед грозой.
Идти и в самом деле недалеко. Ноша легкая, небольшой чемоданчик. Да и пяти копеек у него всё равно не было. Последнюю ценность, золотые часы, пришлось отдать хозяину фелюги, доставившей его из Сухума в Севастополь. Впрочем, часы всё равно были неисправны, к тому же, и дамские. Хозяин фелюги — человек с лицом, напоминающим старую, потрескавшуюся оливку, — долго вертел их в смуглых пальцах, дул на стекло, прикладывал к уху и наконец изрек с глубоким вздохом:
— Это, капитан, не часы, а одна конфузия. Но ради вашего благородного вида… беру.
Булгаков тогда лишь хмыкнул. Конфузия так конфузия. Зато сейчас ноги твердо ступают по улице, ведущей если не к храму, то к кабаре. Тоже неплохо. Ничего, обустроится, купит другие, тоже золотые, для Тани. Непременно.
Под аляповатой вывеской «Гнездо перелетных птиц» («Гнездо» было выведено крупными желтыми буквами итальянского шрифта, а под ним буковками поменьше и попроще, красными, «перелетных птиц», и всё это на светло-голубом фоне, который уже слегка облупился) — двустворчатая дверь, обе половинки которой были приоткрыты. К двери вели три широкие ступеньки, но не вверх, а вниз — «Гнездо» располагалось в полуподвале. Из этой полутьмы тянуло прохладой, запахом пережженного кофе и еще чем-то неуловимым, очень портовым: смесью турецкого табака, рома, и давней, засохшей в щелях восточной сладости.
Он спустился, толкнул двери, желая открыть пошире. Не тут-то было. Не поддавались двери, изнутри каждую створку держала цепочка. Приоткрыты для вентиляции, а не для посетителей. Булгаков поморщился. Сквозняк тут был, видимо, на вес золота, и хозяин берег его пуще вина. Он постучал.
— Закрыто, дорогой, вечером приходи, — крикнули из глубины. Голос был густой, с ленцой, и сразу же растворился в тишине, точно его накрыли ватным одеялом.
— Мне назначено сюда! — сказал в ответ Булгаков, повышая голос и придавая ему ту самую металлическую нотку, которая когда-то так хорошо действовала на киевских венериков. — Аркадием Тимофеевичем!
Слова возымели действие — в темноте послышалось покашливание, и кто-то спустил двери с цепи. Цепь брякнула о косяк со звоном, напоминающим о кандалах, и створки, наконец, подались, открывая путь в чрево заведения.
— Заходи, заходи! — его впустил человек кавказской наружности. Седые усы торчали в разные стороны, как два пучка жесткой проволоки, чёрная черкеска с газырями сидела на нем ладно, хоть и была застегнута не на те пуговицы. На ногах — ичиги, мягкие, без каблука, делающие походку бесшумной и скользящей. Хоть сейчас на сцену в «Бродячую собаку», ежели бы таковая еще существовала в этом грешном мире. Человек окинул Булгакова быстрым, цепким взглядом — и сразу успокоился, видимо, признав в нем ту самую породу «перелетных», ради которых двери и держались на честном слове и одной цепочке.
— Ты Миша, Михаил Афанасьевич?
— Он самый.
— Аркадий Тимофеевич говорил, да. Придет, усади, угости, скажи, что будет ближе к вечеру. Он в газете работает, наш Аркадий Тимофеевич! — с гордостью сказал кавказец, и провел Булгакова мимо крохотной эстрады, мимо фортепьяно, почему-то жёлтого, к столику у окна.
Окно было маленькое, высоко под потолком, из тех, что обычно бывают в подвалах и кладовках, но света давало достаточно. Более того, оно выходило на солнечную сторону, и пыльный луч, прорезая полумрак зала, падал прямо на скатерть, превращая дешевую клеенку в подобие античного мрамора. Можно было читать, не напрягаясь. Только что — читать? Булгаков огляделся. Вдоль стен стояли плетеные кресла, такие хлипкие, что в них боязно было садиться, на столиках — пепельницы-рапаны, дань моде на японское, а на одной из стен висел ковер с изображением горного пейзажа, где снежные вершины были вытканы почему-то розовым шёлком.
Кавказец принес газету: листы были чуть влажные, пахло от них типографией и, как ни странно, керосином.
— Это — лучшая в России газета, — сказал кавказец с той интонацией, которая не допускала возражений. — Свежая, сегодняшняя.
Акцент у кавказца бегал. То грузинский, выкатывающий «р» твердым колесом, то азербайджанский, певучий и носовой, то осетинский, с пришепетыванием. Словно он сам был маленькое «Гнездо перелетных птиц» в одном лице.
Кавказец удалился, но быстро вернулся. С подносом. А на подносе тарелка овечьего сыра, нарезанного толстыми ломтями, миска зелени — кинзы, укропа и зеленого лука, пересыпанного чем-то красным, пахнущим горько и пряно; кувшин вина, темного, густого, почти черного; ноздреватый лаваш, нож с костяной ручкой и два высоких стакана, пузатых, в пупырышках.
— Кушайте, пожалуйста. Кухня еще закрыта, настоящая еда будет вечером, а это так… с дороги. Освежиться можете там, — он указал на скромную дверцу в углу, обитую дерматином, который когда-то был зеленым, а теперь стал цвета болотной тины.
Отчего бы и не освежиться? Самое время. Булгаков вошел в тесную кабинку, где пахло известью и медью, умылся из рукомойника, висящего на цепочке, и провел мокрыми пальцами по волосам, приглаживая их. В зеркальце над рукомойником он увидел лицо человека, который провел в море двое суток, но тем не менее сохранил на лице выражение спокойной, даже несколько высокомерной уверенности. Ничего, подумал он, подмигивая своему отражению. Живём!
Когда он вернулся, зал был пуст. Кавказец перешел в соседнее помещение, где, судя по звукам, подметал пол, двигал стулья и чистил пепельницы. Работа есть работа. Доносился оттуда мягкий звон стекла, шорох веника и негромкое, монотонное бормотание — то ли молитва, то ли заучивал рольку.
С позавчерашнего дня Булгаков почти ничего не ел — в море его укачивало, и потому с собой он взял лишь пару бутербродов. Сейчас же, как только запах сыра и пряной зелени ударил в ноздри, он понял, что голоден. Не просто голоден, а волчьи, зверски голоден. Взялся за сыр — хорош! Овечий, с синеватой прожилкой, чуть солоноватый, он таял на языке, оставляя послевкусие горных трав. Взялся за зелень — хороша! Хрустящая, жгучая, она так и просилась в рот. Взялся за вино — хорошо! Темное, густое, пахнущее смолой и черносливом, оно ударило в голову легкой, приятной тяжестью, разгоняя по жилам тепло. То есть по меркам тринадцатого года ничего особенного, в любой придорожной харчевне подадут, но сейчас, в начале мая одна тысяча девятьсот двадцатого года — куда как хорошо! Сейчас это был не просто завтрак, а маленькое чудо, за которое Булгаков мысленно благословил и Аркадия Тимофеевича, и седого кавказца, и даже фелюгу, на которой его так безжалостно трепало.
Но он не торопился, не глотал, не чавкал. В этом Булгаков был твёрд: как бы ни сжимало желудок, а манеры — это броня. Откусил маленький кусочек сыра, отщипнул немножко лаваша, и начал жевать — вдумчиво, неторопливо, напустив на себя вид загадочный и невозмутимый. Так, должно быть, вкушают пищу древние жрецы перед важным жертвоприношением. Ему нравилось играть эту роль — человека, который привык к хорошей кухне и которому, в сущности, всё равно, где обедать: в ресторане «Контан» или в этом полуподвале.
Затем он тщательно вытер руки о салфетку, отодвинул тарелку и взялся за газету. «Юг России», название простенькое, без выкрутасов, ну, пусть. Листы были тонкие, буквы на них казались бледными, верно, из экономии типографской краски. Читал он внимательно, извоз извозом, но нужно же знать, какое настроение в Крыму. Из Владикавказа было видно туманно, как сквозь мутное стекло, и лишь бодрое, полное надежд письмо Аверченко склонило его в пользу Крыма. «Здесь, Миша, дышится! — писал Аркадий Тимофеевич, и восклицательный знак у него был такой жирный, что прорывал бумагу. — Здесь еще пахнет Россией, а не мышиной возней! И Константинополь рядышком, на самый крайний случай».
Настроение, судя по всему, было бодрое. Несмотря ни на что. Открылись благотворительные столовые для малоимущих. Объявлен набор специалистов по озеленению городов в Севастополе, Ялте, Феодосии и других городах. Озеленители, разумеется. К инвалиду войны приглашается опытная сиделка, оплата серебром. Выставка собак и кошек состоится в воскресенье по адресу Исторический Бульвар, Панорама. Булгаков даже улыбнулся, представив важно вышагивающих на задних лапах котов.
