Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр
— Прощай, Яков! Дай Бог, еще свидимся.
Кондратьев затряс пышной бородой, скинул с головы свою смешную шапку с развалистой четырехугольной тульей. Поклонился мне в пояс.
— Счастливого пути, Государь! Не поминай лихом!
Только сейчас сообразил причину внутреннего дискомфорта.
Никакой охраны!
Я один как перст. Жандарм с нафабренными, заиндевелыми усами у входа в здание вокзала не в счет.
Разве это охрана? Привык за годы, прожитые в теле Александра II, к постоянному присутствию рядом телохранителей и сейчас чувствовал себя как голый. До чего патриархальные времена! Можно свободно гулять по набережной или вот так, как сейчас, подкатить в одиночку к вокзалу.
Ко мне поспешило встречающее железнодорожное начальство. Замерли в двух шагах в ожидании указаний, отдав честь. Все были в военной форме. Начальник вокзала Николай Ильич Миклуха коротко отрапортовал:
— Ваше Величество, парадный поезд будет готов к отправке с минуты на минуту! Вас ожидают в царских покоях.
— Вольно! Благодарю за службу! — поблагодарил я отца знаменитого русского путешественника.
Затем прошел в просторный двухсветный вестибюль с дубовым паркетом и мраморными шведскими печами. Свернул направо, в жарко натопленные «царские покои», украшенные шкафами с зеркальными стеклами.
Здесь был накрыт стол, и большая толпа родственников, пожелавших меня проводить, бурно приветствовала мое появление. Мелькала в стекляннох отражениях, как тени, готовые набросится на грядущие перемены.
Первым ко мне кинулся цесаревич. Один из немногих, кто готов все изменить.
Я замер.
Ожидаемая, но такая волнующая встреча, наполненная глубоким, понятым только мне мистическим смыслом.
Наследник взял меня за руку и поцеловал ее, как подданный у своего государя. Николай семью держал в строгости, никому не дозволено было на людях нарушать возрастную и династическую субординацию. Что, собственно, Александр сейчас и продемонстрировал.
В момент, когда он коснулся кожи губами, с мягким щелчком промелькнула искра. Цесаревич резко одернул голову.
— Здравствуй, Саша! — поприветствовал наследника, напряженно вглядываясь в его лицо.
Он ответил мне добродушной улыбкой, отчасти смущенный возникшим между нами электричеством.
37 лет. Мужчина в самом соку. Полный сил, энергии, даже задора. Сколь многое ему суждено совершить! Как много разочарований его ждет!
Тяжела царская доля, и, как показала Сашкина судьба, нет в ней ничего приятного. Память Николая мне в помощь, воспоминание, как он сам с супругой рыдали взахлеб, когда Александр I навязал ему роль преемника.
Не одни великие свершения ждут Царя-Освободителя — будет и множество ошибок и подводных камней. Об одних я предостерег в «завещании», о других хотел поговорить с глазу на глаз. Именно для этого и позвал с собой в короткую поездку до Москвы. Двадцать два часа в дороге — это и много, и мало. Смотря как пойдет.
Вереница прощавшихся со мной постепенно подходила к концу. Родня выражала сожаление, что в воскресенье не состоится традционный фамильный обед, на которым присутствоавали все Романовы. Благословляли на ратный подвиг, тщательно скрывая сомнение в глазах.
А оно было — я это чувствовал.
Одной из последних ко мне подошла великая княгиня Елена Павловна.
О, это была невероятная женщина! Красавица, энциклопедистка, хозяйка салона, где ценился талант, а не происхождение. Николай ее боготворил, называл «умом нашей семьи», а ныне гордился, что именно она поддержала академика Пирогова и взяла под опеку наш первый женский орден — Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия.
Редчайший случай, когда России повезло с немецкой принцессой. В девичестве Фредерика Шарлотта Мария Вюртембергская, она вышла замуж за брата царя Михаила Николаевича. Брак оказался крайне несчастным, братишка всячески третировал жену, но она мужественно терпела, развивалась как личность и в итоге яркой звездой заблистала в Петербурге, а не коротал свой век «соломенной вдовой».
Именно к ее дочери Екатерине Михайловне я прибыл, когда готовился к бою с террористами на Екатерининском канале. К тому времени великая княгиня уже умерла. И вот довелось свидеться.
— Сир! — немного кокетничая, взмолилась Елена Павловна. — Преподаю к вашим ногам с нижайшей просьбой! Захватите меня с собой в Москву, мне нужно срочно туда попасть по делам общины.
— Ну что ж с вами поделать? Извольте, — согласился я с долей раздражения.
Но потом вспомнил, что Елена Павловна была одним из столпов крестьянской реформы, что своей рукой вписал ее в список соратников, на кого может положиться Александр. И решил, что она сможет быть полезной в поездке.
Короткое чаепитие прощания с провожающими, распивших за мое здоровье немалое количества вина и шампанского. И вот мы, то есть те, кто отбывал в Москву, оделись и вышли под своды декаркадеры, откуда отправлялись поезда.
Это не сохранившееся в будущем здание выглядело весьма пристойно — даже сейчас, в скупом свете масляных фонарей. Его вантовая крыша, большие арочные окна произвели на меня впечатление техническим решением.
«Парадный поезд» уже меня ждал, волнение по случаю убытия «высшего существа» нарастало. Вокруг состава суетились кондукторы в темно-зеленых мундирах и касках с орлами. У моего длиннющего вагона-опочивальни на двух тележках и с тремя дверьми (одна была по центру) замер обер-кондуктор с большим фонарем с красным стеклом, обвешанный футлярами с флагами и петардами. Паровоз с длинной трубой уже пыхал темным дымом, на перроне пахло влажной гарью, маслом и железом, и весь этот предотъездный дурман рвала ожесточенная ругань — вечная наша русская вокзальная кутерьма.
— Генерал Липранди прибыл? — окликнул я флигель-адъютантов, столпившихся у свитской «кареты», когда проходил мимо.
— Я здесь, Ваше Величество! — резко отозвался пожилой, но крепкий на вид генерал с острыми чертами лица и умными, навыкате глазами. В его облике проглядывало что-то проницательное и даже несколько суровое.
— Едешь со мной в Крым! — не оставляя пространства для возражений, отрубил я. — Поговорим по дороге, после Москвы.
— Меня предупредили, — буркнул он, опуская непокорную голову.
— Прошу вас, мадам, — любезно предложил локоть Елене Павловне, чтобы проводить к вагону.
Личный вагон встретил меня знакомой обстановкой — резным деревом и пурпурной, будь она неладна, отделкой стен. А вот система обогрева искренне удивила. Печей не было. Их заменяли «грелки» — металлические ящики с нагретыми кирпичами. В пути их будут менять через каждые три-четыре часа.
Отличалось и освещение, и планировка. Под потолком висели фонари со свечами, а сам вагон состоял из двух частей — моей и императрицы. Каждая зона делилась на три комнаты плюс купе для камердинера и камеристки.
Поскольку Александра Федоровна меня не сопровождала, ее апартаменты были предложены Елене Павловне. Мы же с сыном отправились на мужскую половину.
— Мама не решилась вас проводить? — соблюдая дистанцию даже в личном общении, спросил невзначай сын, когда возникший словно ниоткуда старичок-гоф-фурьер помог нам раздеться.
Тот самый Бабкин, о котором говорил Осип Иванов.
Откуда он тут взялся?
Потом, все потом.
— Мы попрощались во Дворце, — ответил я, опускаясь в кресло. — Ей не по силам покидать его стены. На столе в кабинете я оставил завещание, в котором отписал Александре Федоровне некоторое имущество.
— Завещание? — вздернул брови Александр.
— Да. И не одно. Там же найдешь, если со мной что-то случится, письмо для себя. С подробными инструкциями.
Саша рассмеялся.
— Вы, отец, в своем репертуаре. Все по полочкам. Как тогда, когда провожали Коко в Венгерский поход. 17 пунктов!
