Фрейлина. Выбор (СИ) - Шатохина Тамара
Вюртемберг сейчас разрабатывает теорию причин инфекции и предполагается она в существовании вредоносных микроорганизмов, распространяемых посредством грязи и видимых только под микроскопом.
Вюртемберг ищет пути создания лекарства, способного убить эти инфекции, и оно уже найдено. Дело за малым – найти способ выделить полезные частицы из общего раствора, преобразовав его в чистый лекарственный препарат. Ваша клиника могла бы стать местом его испытания и изучения, вы могли бы помочь спасти в будущем даже не сотни тысяч – миллионы жизней.
Тиф, сифилис, чахотка, раневые инфекции, детские болезни… Побойтесь Бога, господин Земмельвейс! Это он, не иначе, указал на Вас разработчикам средства по спасению всего человечества. Но Вы то ли трусите, то ли набиваете себе цену, как дешевая кокотка! Бог Вам судья, а я – последнее средство Его, чтобы указать Вам Ваш истинный путь.
Tais, рrinzessin von Hohenlohe-Ingelfingen».
Вдохновение мля… не иначе.
Запечатав письмо и обозначив адрес отправления, я попыталась вернуть в голову только едва мелькнувшую перед этим мысль.
Дело же не только в неготовности Севастополя к интервенции. Не в наличии паровых кораблей и современных винтовок у врага… и даже «Максим» не решит задачу по предотвращению войны, если ситуацию просрут политики. На это повлиять я не способна – пора уже признать.
Я вообще... как-то быстро и уверенно сваливалась в быт, в мамкины заботы – коляски, пеленки… и то ли еще будет. Все это важно, но не за этим же я здесь? С главной задачей определенно не справляюсь, нужно искать другие способы…
В принципе такое развитие событий мною когда-то предусматривалось – сознаться в попадании, поделиться знаниями о будущем, дать дельные советы. Не свои, а маститых политологов. Те давно уже разложили все по полочкам – каждое действие, каждую ошибку внутреннего правления и промахи российской дипломатии этих лет, приведшие к войне. А значит… Нессельроде?
Мария Михайловна.
Как-то так случилось, что единственным человеком, которому я смогла бы открыться, чувствовалась она. В ней есть внутренняя сила… этой женщине я доверяю. Не бездумно и слепо – неспособна на такое, а потому, что понимаю ее. Для мужа и ради него она способна на многое, если не на все.
Как принимают важные решения люди власти, высокого полета - без понятия, но у меня случилось вот так – после вчерашнего визита Ольги Николаевны. После проснувшегося вдруг страха за свою жизнь и может как раз им вызванных беспокойных снов с картинками битвы за Севастополь. С участием в нем людей, больше похожих на призраков…
Лазарев уже болен или заболевает, но в той жизни должность свою он оставил еще до войны - ввиду необходимости лечения. Ее принял Павел Степанович Нахимов. Погиб он в битве за Севастополь и погиб странно - будто желая себе смерти. Стоя с подзорной трубой на виду у неприятеля под свист прицельных выстрелов. Еще и посмеивался, глядя, как к нему пристреливаются.
Неплохи у французов стрелки?
Неплохи… Так что теперь – его место займет Костя? И вполне же в духе этого времени вот так бравировать смелостью, отвагой и пофигистским отношением к опасности.
Или действительно все случилось на подсознательном… как у Нахимова, так и у Николая I? Огромная дыра внутри от осознания неизбежности грядущего поражения, четкое понимание всех своих просчетов и нестерпимое чувство вины за них… этого и достаточно.
В лютый мороз император провожал полки, уходящие на фронт, отдавая им честь и стоя на трибуне в форменной шинели. Надеть тулуп счел неуважением к военным, идущим на смерть. Заболел… и только слегка оклемавшись, опять повторил то же самое – провожал войска на войну, оказывая им тем самым глубочайшее уважение, но… явно же рискуя здоровьем уже сознательно.
Существует версия о его самоубийстве, как стыдливом уходе от ответственности за политические ошибки. Я так не думаю… не согласна. Но чувство вины штука страшная, немилосердная и неутолимая. Не специально и не сознательно – я уверена, но по факту… не пережил, не смог.
Что чувствовал он, глядя на проходящие мимо полки? Глядя в глаза своим людям, идущим на смерть?
Я не хотела этого знать, никогда не хотела бы прочувствовать даже что-то похожее. Но уже взвалила на себя похожую ответственность и вот… сейчас уже чувствовала почти то же самое.
С чего-то вдруг вылез страх за успешность будущих родов… в связи с отказом Земмельвейса скорее всего. А еще понимание ответственности за свою миссию, плачущая погода и одиночество… туманность благополучной перспективы? И призраки из моего сна отдельным укором – боевое российское офицерство в лучшем проявлении этого понятия.
Корнилов еще с этой его саблей...
Троюродный брат Лермонтова, по легенде он будто бы нечаянно принял на себя проклятие принадлежавшей тому сабли, оставив ее у себя. Легенды легендами… но в момент смерти и тот, и другой были при ней, зачем-то нацепив на себя на время пистолетной дуэли и окопной перестрелки в случае Корнилова. Но я же в принципе верила, что мистика существует, так почему не в конкретных вещах?
И что, если не просто тяжелый сон ни с того, ни с сего, а души пока еще живущих или тех – давно погибших, дают так знать о себе, подталкивают к определенному решению, а может и умоляют о нем?
Я верила в мистику.
Н-ну-у… а если плюсовать все это и подвести итоги, то мне требовалось… нет - рисовалась необходимость разделить с кем-то ответственность, улучшив заодно шансы и перспективы своей миссии.
Тяжело вздохнув, я прислушалась к шевелению в животе… кстати, и это тоже. Хотелось бы мира и счастья своему ребенку, а не войн и революций.
Еще какое-то время я решалась… спустилась вниз поесть. Как и всегда, Даша не особо прислушивалась к моим пожеланиям и делала все так, как считала нужным. А нужным оказалось вовремя меня покормить.
- Что вы будто сонная муха, барышня? Поели?.. Тогда пойдите ужо да прилягте, - отпустила она меня.
Ага… я решила не тянуть с решением, а значит - письмом. Все равно уже ни уснуть, ни успокоиться не получится – мозг кипел, подбирая подходящие слова и выражения.
Привычно полюбовавшись письменным набором из оникса, я решительно окунула перо в чернила...
«Здравствуйте, уважаемая Мария Михайловна!
Близится время моих родов, и пускай это случится не так скоро, но и три месяца много, учитывая расстояния.
Так случилось, что я и сама не понимаю толком причин своего безграничного доверия к Вам, но… Вы единственный человек, которому я могу довериться в том, что является чрезвычайно важным. Для будущего Вашего мужа в том числе. По косвенным признакам, слухам и следуя своим наблюдениям, я предполагаю огромное Ваше участие в нем.
К делу – зима не самое лучшее время для путешествий, а Вы не девочка уже… и все тяготы поездки из Санкт-Петербурга до Штутгарта я испытала на себе.
И тем не менее, я прошу Вас… требовать не смею, но готова и на это – будьте здесь как можно скорее. Оно стоит того, поверьте мне, Мария Михайловна. Признаюсь – боюсь родов и случись что со мной, произойдет страшное. Что именно – обещаю доверить Вам при встрече. Только Вам. Не Ольге Николаевне, не Анне Алексеевне, не мужу и даже не Константину Николаевичу – только Вам, дорогая Мария Михайловна. Только с Вами я могу разделить эту тяжкую ношу и уже неважно – согласны ли Вы делить ее со мной. Обязаны, наверное, как обязана нести ее я.
Ожидаю Вас с нетерпением. Вы еще достаточно молоды, чтобы чувствовать сейчас и острое любопытство, и сразу же недоумение и беспокойство. Прошу прощения за второе, замечу только, что мои знания будут Вам только во благо.
Прощаюсь за сим и с нетерпением ожидаю Вашего приезда.
C уважением.
Taiz Hohenlohe-Ingelfingen».
Не дав себе передумать, сразу же стала собираться во дворец. Письма для мадам Нессельроде следовало пересылать через духовника Ольги Николаевны – Ивана Базарова.
Гнала сомнения, подъезжая к дворцу и проходя его переходами - вызывая для этого в голове образы и картинки – отстроенный Лазаревым Севастополь с широкими перспективами и домами в классическом греческом стиле… и он же – разрушенный до основания, до состояния руин и сухой пыли.
