Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд
Можно не сомневаться: если бы эти факты не соответствовали действительности, Григоренко был бы привлечен к ответственности за клевету на советский общественный строй. Молчание генерального прокурора Руденко и председателя КГБ Андропова является только красноречивым признанием обоснованности обвинения мятежного генерала. С другой же стороны — и это тоже весьма характерно — поступок генерала наглядно свидетельствует о том, что кое у кого в СССР исчез, испарился животный страх перед всемогущим комитетом государственной безопасности, который в мои времена такую "дерзость" не оставил бы ненаказанной.
В "мое" время, да и теперь тоже, даже дипломатическая почта перлюстрируется. Бывший глава советской делегации в ООН Аркадий Шевченко, который в 1978 году стал "невозвращенцем", в интервью журналу "Континент" (№ 35) сказал: "…Но даже в частных письмах, посылаемых дипломатической почтой, обычно почти никто не пишет правды, потому что эти письма вскрываются и прочитываются цензурой…"
Цитирование можно продолжить. Ограничусь лишь еще одной выдержкой — из книги Лидии Корнеевны Чуковской. Вот что она пишет:
"…Но самые большие хлопоты доставляет властям моя переписка. Ее перлюстрируют, читают, фотографируют, обдумывая, какое письмо доставить, какое нет. Заграничная моя переписка перекрыта наглухо. Так, из 11 писем, посланных мне в 1975 году из Рима, — я получила одно. Из четырех писем, посланных мне из Иерусалима, — ни одного. Письма моих соотечественников тоже получаю с отбором.
Вмешательство производится открыто и грубо. 17 октября 1975 года моя дочь Елена получила два письма: судя по штемпелю на конверте и знакомому почерку, одно от нашего старого ленинградского друга, второе — тоже судя по штемпелю и почерку, от приятельницы с Кавказа. Вскрыв кавказский конверт, она, к своему удивлению, вынула оттуда письмо нашего ленинградского друга, вскрыв ленинградский (:это уже при официальных свидетелях) — извлекла письмо от кавказской приятельницы. Прокуратура, куда она обратилась с жалобой о нарушении закона, гарантирующего гражданам тайну переписки, передала дело следователю, следователь вызвал мою дочь и посоветовал ей поменьше интересоваться законами. Письма вернул, даже не потрудившись исправить ошибку перлюстрато-ра".
Забавный случай, не правда ли? И разве не говорит он о перегруженности бедных тайных цензоров? В "мое" время, помнится, таких казусов не случалось.
Все приведенные выше цитаты, взятые из книг весьма авторитетных людей, обойдены молчанием представителями советских властей, никто даже не попытался их опровергнуть. А ведь коммунисты-ленинцы ой как любят опровергать клевету!
Демагогическими, лицемерными до тошноты являются приведенные ниже заверения советских официальных лиц относительно отсутствия в СССР тайной письменной цензуры. Об этом пишет Рой Александрович Медведев в своей книге "О социалистической демократии" (стр. 263):
"…Некоторые из официальных лиц в беседе с автором настоящей книги решительно отрицали наличие у нас в стране какой-либо почтовой цензуры. Все утверждения о существовании такой цензуры решительно отвергались как клевета…"
И действительно, за все годы существования советской власти ни в одном печатном издании не промелькнуло даже намека о негласной проверке писем. Когда заходит речь о цензуре в СССР, ответственные чиновники высоких советских учреждений немедленно ссылаются на конституцию страны, словно не знают, что с этой филькиной грамотой никто не считается.
С чего бы это вдруг талантливый советский бард Владимир Высоцкий запел:
У кого-то возникает вопрос — кто именно тот "чужой"?
А если все сказанное сомнений не вызывает, то скажите мне, что же изменилось в СССР с того памятного дня 1953-го года, когда "меня ушли" из МГБ?
"ЧИСТАЯ СОВЕСТЬ" ЧЕКИСТОВ
По учебникам уголовного права и уголовного процесса, которые изучались и изучаются в советских юридических вузах, для того чтобы осудить человека, требуется состав преступления, то есть доказательства вины, показания свидетелей, заключения экспертов и т. д. Советские органы государственной безопасности в своей деятельности руководствовались совершенно другими принципами. Крамолу искали не столько в действиях, сколько в умонастроениях людей. Преступной считалась сама мысль, не совпадающая с линией партии, даже если линия была преступной. Но поскольку по советским законам за мысль судить не дозволялось, изымаемая нами переписка, наши "меморандумы" и спецсообщения никогда не фигурировали ни на предварительном следствии, ни в судах и приговорах. О них вообще не вспоминали, на них запрещалось опираться как на доказательства, хотя они-то и являлись основным доказательством преступления и прямым, непосредственным поводом для ареста. Частные письма людей, высокопарно утверждали законники, не являются формальным материалом для судебного преследования. МГБ — КГБ не имеет права оперировать на суде подобными письмами, приводить их в качестве доказательства своего обвинения, так как это обвинительный материал, добытый негласным путем, отчего ни в коем случае его нельзя обнародовать. Об этих письмах вообще не следует вспоминать. Однако, основываясь на них, оперативные работники комитета госбезопасности в любое время дня и ночи могли бросить человека за решетку — просто как подозреваемого, социально опасного, "не нашего", а потом уж искать формальные доказательства его вины. Подходящую статью всегда можно было подыскать, чтобы предать его суду и добиться "справедливого" приговора.
Обнаружение формальных доказательств "вины" любого неугодного не представляло ни малейших трудностей для многоопытных сотрудников МГБ. Имелись статьи, которые годились буквально на все случаи жизни, по которым "виновных" можно было судить открытым судом, не опасаясь обвинений в незаконных действиях. Имелась, например, специальная статья, карающая за невоздержанность на язык, то есть за антисоветские высказывания, за анекдоты, другая статья предусматривала суровое наказание "социально опасных элементов" и т. д. В общем, советская власть предусмотрела буквально все, чтобы обезопасить себя от миллионов "врагов". Разумеется, никакой законности при рассмотрении дел не соблюдалось. Правовые критерии никого не интересовали. Суд обязан был руководствоваться лишь "классовыми интересами" и "революционным правосознанием" даже при полной несостоятельности обвинения.
Говоря о вопросах нарушений законности в СССР, создается впечатление, что коммунистическая партия Советского Союза сознательно скрывает от народа правду. После ХХ съезда она правонарушения уже не отрицает, но почему-то всегда связывает их появление с именем Сталина и обвиняет его в создании условий для многочисленных нарушений. Это не соответствует действительности. С самого начала существования советской власти ЧК не только нарушала, но вообще не признавала законности. Уже в первый день создания ЧК ее первый председатель Феликс Дзержинский в докладе на заседании Совнаркома сказал совсем недвусмысленно: "Не думайте, что я ищу форм революционной юстиции, юстиция нам не к лицу. У нас не должно быть долгих разговоров. И я требую одного — "организации революционной расправы". Для этого и были созданы "военнореволюционные трибуналы", "карательные отряды", "чрезвычайные штабы", которые привели в ужас всю страну.
Ленин в феврале 1922 года писал наркому юстиции Курскому, что следует руководствоваться "нашим революционным правосознанием". А что такое "наше революционное правосознание"? Все, что угодно, только не законность, не правопорядок. Так что все попытки обелить Ленина, показать его человеком гуманным — бесполезны. Он является отцом всего того, что впоследствии до абсурда развил Сталин.
