Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов - Беркхарт Джессика
В такие дни я стараюсь практиковать радикальное самопризнание, которое сводится к следующему: я могу никогда не «изжить» мои расстройства, но могу научиться существовать с ними.
Моя мама и мой партнер сами не страдают от чего-либо подобного, но они много вкладывают в спасение моей жизни. Я верю в это всей своей душой. Что еще спасло меня, так это моя работа. Не думаю, что стала бы писательницей, если бы меня не одолевала тревога. Это может показаться странным, но тем не менее так оно и есть. И потому спасибо, что выслушали мои рассуждения. Если вы ничего особо не почерпнули из этого эссе, мне хочется, чтобы вы запомнили слова моей мамы, сказанные однажды, когда я в полном отчаянии плакала из-за того, что никогда не стану нормальной.
— Нормальной? Ну… — Мама покачала головой, нежно улыбаясь. (А может, это была гримаса. Точно не помню.) — Ты действительно никогда не была нормальной. Так с какой стати начинать?
— О, спасибо огромное.
— Я серьезно, — продолжила мама. — Что такое нормальная? Что это вообще значит?
Я фыркнула и посмотрела на нее, гадая, о чем это она.
— Но я хочу быть нормальной!
— Почему, ради всего святого, ты хочешь быть кем-то таким скучным, как нормальный человек? — ответила она. — Ты лучше, чем нормальная.
Так что наслаждайтесь своей странностью. Поднимите повыше флаг психа. Будьте собой вне зависимости от того, какая у вас разновидность психического расстройства. Кому нужно быть нормальным?
Мы лучше, чем нормальные.
Том Поллок
Что, если?
Звенит будильник. Поднимайся. Радиочасы бормочут.
Поднимайся.
Поднимайся.
Почему ты еще не встал?
А что, если ты не можешь сделать этого? Что, если он наконец настал — день, с которым ты не справишься, который прокладывает дорогу к завтрашнему дню, а тот к следующему, и вставание с кровати становится своего рода далеким, драгоценным воспоминанием, которое, как ты подозреваешь, всегда было мифом, и ты больше никогда не выберешься из кровати, и твое тело будет медленно, пропитывая матрас, становиться жидким, как огурец, оставленный в холодильнике на полгода?
О'кей. Ты поднялся.
Проверяешь Твиттер. Ай, милая киска. Идешь в душ. Чистишь зубы. Одеваешься. Случайно чуть не наступаешь на кошку. Кошка спасается, выныривая из-под ноги, как вопящая черная противопехотная мина. Неуклюже прыгаешь на одной ноге, продевая вторую в штанину и пытаясь сохранить равновесие. Не получается. Бух. Ой. Кошка приближается осторожно, но потом лижет ушибленную голову. Тебя простили. Извини, киска.
Выходишь из дома. Садишься в автобус. Ты запер за собой дверь? Да. Конечно, ты сделал это; ты ВСЕГДА запираешь за собой дверь; так с чего бы тебе не сделать это сегодня?
…но что, если ты забыл?
Ты серьезно хочешь вернуться? О'кей, прекрасно. Но только по-быстрому.
Выходишь из автобуса. Бежишь по улице к дому. Дверь, конечно же, выглядит запертой. Открой ее и снова запри, чтобы удостовериться. Определенно заперта. Определенно. Поворачиваешься, чтобы уйти. Черт! Ты запер ее? Ты помнишь, что запирал, но сейчас уже не уверен, сегодняшнее это воспоминание или вчерашнее, или одно из других стапятисот миллионов воспоминаний о том, как ты запирал дверь. Поворачиваешься то вперед, то назад, то снова вперед, решая, а не пойти ли и не проверить еще раз. Знаешь, что не успокоишься, пока не сделаешь этого. Идешь обратно. Отпираешь ее, запираешь, проделываешь тот странный ритуал, когда прикасаешься ко всем четырем ее панелям сначала по часовой стрелке, потом против — это, похоже, помогает. Тяжело выдыхаешь.
Она заперта. Запомни это.
Садишься в другой автобус. Откапываешь электронную книгу и начинаешь читать. Беспокоишься о том, что читаешь недостаточно, ведь в конце концов предполагается, что ты писатель и тебе нужно подкармливать машину для связи слов. Отвлекаешься. Проверяешь Твиттер. Ой, какой милый щеночек! Ругаешь себя за то, что отвлекся. Вот почему ты так мало читаешь. Возвращаешься к чтению. Это триллер, хороший. Однако можно дать зуб, что убийца — муж; теперь такое в моде. Кроме того, он подонок, и очень подозрительно, что его никто не подозревает.
Приезжаешь на железнодорожный вокзал. Ты сильно опоздал. Ждешь на платформе. Пожалуйста, отойдите от края платформы; следующий поезд проследует мимо станции без остановки. Экспресс до Рединга, проезжающий мимо в 7.58, несется по направлению к тебе, огромный, быстрый и тяжелый…
Какую-то долю секунды думаешь, а не спрыгнуть ли перед ним с платформы…
Нет, слишком поздно, он уже проехал. Вихревой след словно пытается засосать твою одежду. Догадываются ли стоящие рядом люди, что ноги у тебя дрожат? Наверное, нет.
Ты крупный парень с обритой головой. Согласно общественному мнению, такие мысли не характерны для больших парней с обритыми головами, и отчасти поэтому ты сбрил волосы и два дня в неделю тягаешь железо. Надо выглядеть в соответствии с тем, чего хочешь, и все такое.
Подходит твой поезд. Садишься на него. Проверяешь Твиттер. Ой, ЛЕНИВЕЦ В КОСТЮМЕ КАПИТАНА АМЕРИКИ.
Приезжаешь на работу. Работаешь. Улыбаешься и смеешься, болтаешь с коллегами у кофеварки. Гадаешь, а приходило ли кому-то из них в голову желание спрыгнуть с платформы перед приближающимся поездом. Наверное, это бывает с большинством людей, в той или иной степени, не так ли? Пытаясь поддержать отношения, показываешь им давешнего ленивца на своем телефоне. На тебя странно смотрят. Задумываешься о замкнутости гиковского пузыря в Интернете, который ты называешь домом.
Опять работаешь. Пытаешься понять, что общего у взрыва ядерного реактора, финансового кризиса и аварии на нефтеплатформе. Интересно — хотя и страшно, — что люди, похоже, неспособны обращаться за помощью в нужное время, даже если они знают, что она им нужна, видимо, они слишком боятся, что их осудят. В голове звучит сигнал, возвещающий, что ты понял мораль истории, но его прерывает звонок от босса — он хочет, чтобы ты зашел к нему в кабинет.
Ой-ой-ой, он хочет высказать тебе свое мнение о твоей работе. Это явно не к добру. Ох! Все хорошо. Это хорошее мнение. Ты должен чувствовать себя хорошо. Гордиться собой. Можешь немного побеспокоиться о том, что эта гордость неминуемо приведет к роковой лавине самоуверенности, бездеятельности и неудач, но это потом. А теперь: гордись.
Идешь обратно к столу. Отвечаешь на письмо друга. Друг отвечает на твой ответ. Друг сердится. Друг неправильно понял твое письмо. Друг думает, что ты плохой друг. Ты действительно плохой друг. Ты подвел его. Совсем забываешь, что это недопонимание, в основе которого лежат двусмысленные слова в твоем первом письме. Ты был недостаточно внимателен к его чувствам. Он, наверное, ненавидит тебя. На его месте ты бы тоже себя ненавидел. Твоя рабочая гордость растворяется, как кусок сахара в унитазе, в котором спускают воду. Ты бездумный, никчемный, бездушный, тупой…
О прекрасно, началось.
Выходишь в магазин, затем идешь в кафетерий, затем к торговому автомату. «Кит-Кат», багет с цыпленком и беконом, пончик, три яблока, шоколадное драже, салат с паштетом из тунца; зубы работают и откусывают, жуешь, глотаешь, жуешь, глотаешь. Держаться нету больше сил. Но выбора нет, мистер Скотт — ешь ешь ешь.
Мокрый как мышь. Магазин, кафетерий, торговый автомат: небольшой обязательный цикл, проделываемый почти бегом. Двигаешься по кругу, еще раз обходишь места, где покупаешь еду, не желая привлекать к себе внимания, но на такой скорости это почти не имеет значения; сам не замечаешь, как пускаешься по кругу в третий раз.
«Марс», чипсы — со вкусом чего? Не помню. Суши из супермаркета перемешиваются у тебя во рту со «Скиттлз» и пригоршнями сухой лапши с кухни офиса, а диетическая кола булькает, прокладывая себе путь в горло, и ты много ЕШЬ. Все это происходит не совсем автоматически, не без остановки. Ты то и дело сомневаешься, думаешь. Ты пытаешься сказать себе:
