Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов - Беркхарт Джессика
Если вы сами страдаете тревогой, моя дотошность может показаться абсурдно смешной и болезненно знакомой. Для меня точное описание тревоги: выматывающая и смехотворная.
Почти смешная. Но только в хороший день.
В то же самое время я испытываю отвращение к некоторой еде — помню, несколько месяцев я питалась одним салатом-латуком — и сильный страх общения. Все это никогда не лечилось и даже просто не признавалось. В защиту своих родителей могу сказать, что я держала подобные вещи в секрете. Отчасти потому, что они смущали меня, пугали и наполняли сомнениями. То есть я, конечно же, знала, что есть один салат — исключительно «айсберг» — это не дело. Но я уверена, что остальные девочки на дне рождения моей подруги Каролины понятия не имели, что стиральный порошок несет смертельную опасность.
С другой стороны, может, кому-то и стоило бы поинтересоваться моим питанием. Я действительно питалась только латуком. Но вокруг происходило столько всего. Моя семья распадалась, братья и сестры были отданы на волю всем ветрам. Мебель делили. Родителям нужно было справиться с собственной яростью, присутствовать на стольких судебных заседаниях.
И потому я изо всех сил старалась держать свои опасения при себе. Учиться жить с постоянным узлом в желудке, следить за тем, чтобы «моя крышка» была плотно завинчена. Мне было всего восемь, но я уже удостоверилась в том, что на свете существуют гораздо более важные проблемы, чем мое беспокойство. В первую очередь надо было заботиться о взрослых.
Оказалось, что я так натренировалась молчать о моих недиагностированных чувствах, что у меня это стало получаться очень хорошо. Такая практика долгое время даже приносила свои плоды. Я продолжала двигаться вперед. Я выживала. Счастье было далеким пятном на горизонте. А я стала асом в искусстве выживания.
В поисках более спокойных морей я в конечном счете отыскала путь в школу-интернат. Тамошняя стабильность держала меня на плаву. Я получала хорошие отметки и завела друзей. Но все равно была подвержена тревоге; теперь можно признать это. В то время тревога казалась не проблемой, а просто чертой моего характера, и я больше обращала внимания на неуверенность в себе, потому что она держала меня на обочине общественной жизни в старших классах. Если бы я только знала, как мне повезло, что мое знакомство с алкоголем было отложено.
Свой первый его глоток я сделала в одиннадцатом классе — одна бутылка вина. Мы с подругой тайком пронесли ее в мою комнату в один из редких выходных, когда я осталась ночевать в кампусе. Мы пили, сидя по-турецки на полу. Все прошло без особых приключений, за исключением того, что я напоролась на погнутый номер автомобиля на стоянке и рассекла икру. Не настолько сильно, что мне пришлось зашивать рану — или хотя бы решать, а нужно ли это делать, — но на ноге у меня до сих пор внушительный шрам.
Возможно, мне следовало усмотреть в этом дурной знак. Но как я могла беспокоиться о каких-то там знаках, если я научилась летать?
В старших классах я пила еще только раз. Во второй раз я так стремилась к сладкому вкусу свободы — свободы от самой себя, свободы от моего беспокойства, — что радостно набросилась на выпивку.
Все прошло не так хорошо, как хотелось бы. На этот раз мы пили виски с диетической колой, и я выпила столько и так быстро, что меня вырвало и я отключилась на полу ванной комнаты в доме едва знакомого мне человека.
Однако мне повезло. Для начала я не умерла. А только лишь получила ссадину на подбородке, которым грохнулась о плитку. Но это было самое худшее, что со мной произошло. Или, по крайней мере, я так считала. Я не очень-то помню о том, как прошла та ночь — я вырубилась впервые в жизни.
Этого случая было достаточно для того, чтобы не пить до окончания школы. Стало ясно: мы с алкоголем плохо сочетаемся друг с другом. Мы не продержимся. Не станем взаимовыгодными друзьями. На самом-то деле нам следует игнорировать друг друга. И я вернулась к обычному поведению — старалась держать себя в руках, сдерживала панику усилиями воли. И это работало. До самого выпускного.
Но когда я поступила в колледж, все тщательно разработанные мной методы контроля моего беспокойства (которое я продолжаю не считать тревогой, потому что никто не сказал мне, что это она и есть) полетели к черту. Неожиданно я оказалась погруженной в мир, в котором не было структуры, зато появилась свобода. Позвольте мне прояснить вот что: это не казалось чем-то плохим. Это было волшебно, волнующе. И все, что я хотела, так это держать нос по ветру, хвост пистолетом.
К счастью, я подружилась с невероятными людьми, которые возжелали быть моими провожатыми в бесподобном мире вечеринок, парней и драматизма. И препятствием на пути к нему была только одна глупая вещь: я сама.
Но я уже была знакома с одним надежным способом освободиться от себя: с алкоголем.
Он стал моим мостом между тревожной, боящейся людей персоной, которой я являлась, и такой мной, какой я хотела бы быть: кем-то, кто не беспокоится постоянно обо всем на свете. Выпивка намного приблизила меня к счастливой, хорошо приспособленной к жизни мне, какой я была в своем воображении. И она помогла порвать со мной прежней.
Что, кстати говоря, казалось справедливым. Если уж меня наделили таким беспокойством, разве мне не полагался аварийный люк? В качестве бонуса. Когда я была пьяной, мне легче давались разговоры с людьми. После трех кружек пива вечером вторника что-то переключалось, свет приглушался и тот груз, что вечно давил мне на грудь, исчезал. Я не только не чувствовала никакого беспокойства, но и становилась гвоздем каждой вечеринки. Я вытворяла такие, например, вещи: повалила на пол свою соседку по общежитию и выдавала экзотические, блистательные истории о шраме на подбородке. Или, по крайней мере, мне так говорили. На самом деле я не помню всего этого.
Существует ошибочное представление о том, что потерять память от выпивки — это то же самое, что отключиться. Я знакома и с тем, и с другим и должна сказать, что эти два явления отличаются друг от друга, хотя и то, и другое ужасающе, и опасно, и явно свидетельствует о том, что в ваших отношениях с алкоголем что-то не так.
Отключка — это такое состояние, которое появляется у вас, когда вы напиваетесь до бесчувствия. Если вы столько выпили, что отключились, то это может привести к самым разным ужасным последствиям, в том числе к смерти. Если же вы потеряли память, то вполне способны нормально функционировать — разговаривать с людьми, убеждать их в чем-то, врать по поводу своего шрама, но ничего из этого вы не запомните.
На второй неделе первого курса дела у меня были потрясающи. Или, по крайней мере, таковой была моя социальная жизнь. Я вписывалась в коллектив, заводила новых друзей, веселилась на вечеринках шесть-семь дней в неделю.
По правде говоря, я не особо помню всего этого, потому что регулярно напивалась до беспамятства — три или четыре (ладно, может быть, шесть раз) в неделю. В зависимости от того, как много и как быстро я пила, иногда у меня оставались обрывочные воспоминания: я не помнила только, как ложилась спать или же у меня были провалы в памяти. Но в другое время я выпивала достаточно для того, чтобы вся ночь оказывалась ужасающей, стыдной, черной дырой. И тогда мне приходилось полагаться на своих друзей, рассказывавших мне, желательно в деталях, чем же я занималась.
Все оказывалось особенно запутанно, если в выпивке принимали участие мальчики. Я была поздним цветком в романтической сфере (еще одно следствие тревоги). Иногда до того, как ко мне подходил кто-то из парней, я не знала, было ли между нами что-нибудь. Однажды утром у меня всплыло в памяти, как я и парень, которого я едва знала, обсуждаем, стоит ли угонять автомобиль. Думаю, это была моя идея. (К счастью, мы этого не сделали.)
И все же мне казалось, что от этих воспоминаний меня стошнит. Эта я, которая планировала угон автомобиля, готовая похерить все, ради чего так долго трудилась, была совсем мне чужой. Такова была непомерная плата за многие ночи свободы. Когда всходило солнце, моя тревога начинала требовать полного отчета.
