Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов - Беркхарт Джессика
Спустя несколько недель одна из его сестер оставила мне сообщение. Пожалуйста, позвони. Мне надо поговорить с тобой о Дерке.
Когда я позвонила, то голос у нее был высоким и светлым, почти счастливым. После обмена любезностями я спросила: «В чем дело?»
— Дерк умер, — ответила она мне.
Он жил в той самой гостинице, когда на него накатила депрессия. И стало ясно, что его поведение — расставание, переезд, времяпрепровождение, ссоры с друзьями и членами семьи — результат маниакального состояния. Депрессия была такой тяжелой, что он почти год не вставал с кровати. Бойфренд взял его к себе, стал давать лекарства и вроде как вылечил. Но когда то состояние вернулось, Дерк не стал принимать таблетки и снова поселился в гостинице. Бойфренд, следивший за его банковским счетом, заметил, что он ничего не покупал несколько дней, и попросил сотрудников отеля проверить номер, где он жил. Дерка нашли лежащим на кровати лицом вниз. Его маленький джек-рассел-терьер все это время был с ним.
Я не знала, что у Дерка была маниакальная депрессия. Никогда не обращала внимания на признаки этого. Я позволяла моей зависимости от него вовлекать меня в опасные ситуации, в которых я, должно быть, сама того не понимая, обвиняла его, поэтому, когда он, в конечном счете, обратился ко мне, у меня уже почти не осталось терпения. Он потянулся ко мне, а я не знала, как на это реагировать, что сказать. На одной из фотографий, которые он мне прислал, нам по двадцать с небольшим. У него высокая прическа, и он держит меня на руках так, что мои ноги в кружевных чулках свисают с его руки. Глаза Дерка такие яркие.
Тара Келли
Ожидание плохого
Она начинается с мысли, непрекращающаяся тревога. Растет у меня в голове, занимая все больше места, медленно душит меня. Затем появляется ком в горле, тяжесть в желудке. Сердце начинает колотиться, кожа натягивается. Я теряю контроль над дыханием. Голоса вопрошают, что не так; они велят мне успокоиться… Все будет хорошо. Но от них в голове все искажается еще больше. Я здесь, но меня нет. Я жду, что мир станет темным, что мое сердце остановится. Но оно бьется еще сильнее и быстрее до тех пор, пока я не уверяюсь в том, что сейчас взорвусь. Я словно машина без тормозов или руля. Все, что я могу, так это продолжать бежать…
Однажды доктор сказал мне, что у меня самая сильная тревога, которую он когда-либо видел. От этого я почувствовала себя еще хуже, но, вероятно, это не было преувеличением. Когда становится совсем плохо, тревога закрывает от меня всю жизнь. Меня поглощает беспокойство. Сейчас случится самое плохое, а все, что я могу, так это ждать и зацикливаться на ней. Я перестаю спать и есть. Не могу работать… Не могу просто выйти из дома. Никто — даже самые близкие мне люди — неспособен убедить меня, что все образуется.
Тревога — не единственная моя психическая «болячка» (у меня также СДВГ и ОКС), но она изнурительнее, чем они, — и намного. После ее припадка не остается ничего, кроме стыда и потерянного времени.
Тревога и психические болезни в моей семье дело обычное, поскольку выросла я в непредсказуемой обстановке. У мамы биполярное расстройство в тяжелейшей форме, и она часто находится в маниакальном состоянии. Я хорошо помню панические атаки, которые случались у меня каждый раз, когда она не приходила домой в то время, что я ее ждала. Я была уверена, будто случилось самое плохое, что она сорвалась на машине с обрыва или же попала в ужасную катастрофу. Но, к счастью для меня, она в конце концов возвращалась.
Психиатр однажды сказал мне и научные исследования это подтверждают, что такая детская эмоциональная травма, какая у меня была, может изменить мозг и привести к психическому заболеванию. Я не специалист, но моя теория заключается в том, что мы рождаемся очень чувствительными и наше окружение может проявить эту чувствительность и усилить ее. Даже если бы мое детство было счастливым, думаю, я все равно была бы человеком мнительным и беспокойным — это для меня так естественно. И я верю, что моя травма привела к изменившей мою жизнь тревоге.
Хотя я обращаюсь ко всем, кто представляет, что такое тревога, — бывает важно знать, что кто-то вас понимает — я могу говорить только за себя, но, похоже, «ожидание плохого» — мое обычное состояние. Когда все идет хорошо, я спрашиваю себя: В чем тут подвох? Когда все вокруг меня начнет рушит ься?
Я ежедневно работаю над тем, чтобы изменить образ моих мыслей — учусь жить в настоящем, а не беспокоиться о том, что не могу контролировать. В некоторых отношениях я очень удачлива. Я не стала принимать наркотики, чтобы справиться со своими проблемами, как это сделали многие из моих друзей, не оказалась в тюрьме или на улице. Меня спасало искусство, мое неуемное любопытство к миру вокруг, к людям, к тому, почему они ведут себя так, а не иначе. Я борец. Даже когда меня отправляют в нокдаун и у меня уходят месяцы на то, чтобы поправиться, я всегда снова встаю.
Моя тревога всегда была для меня помехой на заднем плане, чем-то, что я всегда пытаюсь преодолеть. Из-за нее я теряла друзей. Мы приходили на концерт, которого ждали много месяцев, а я умоляла уйти, потому что мой страх толпы становился непомерным и я не могла сдерживать панику. Задним числом я понимаю, что эти люди были не очень хорошими друзьями, но в то время я гневалась на себя. Думала, что я эгоистка и слабачка. Верила, когда мне говорили: «Тебе просто нужно отрастить яйца. Это все только у тебя в голове — и ты можешь это контролировать».
Но чем усерднее я пыталась скрыть тревогу, тем сильнее она становилась.
Пару раз в моей жизни случалось так, что она совершенно истощала меня — думаю, вы можете назвать эти случаи страшными срывами. В первый раз мне было двадцать, я училась в колледже. Я начала ощущать симптомы, которые не могла объяснить. Тело болит, проблемы с желудком, под кожей словно пробегают электрические разряды. Я была убеждена в том, что мои непрорезавшиеся зубы мудрости воспалены, и инфекция распространяется по всему телу. А когда это не подтвердилось, я убедила себя, что у меня рак или какая-то таинственная болезнь, которую не заметили доктора. Я перестала есть и спать — действительно, в течение двух месяцев я ничего не ела, кроме пригоршни крекеров раз в день. Мои симптомы — само собой — ухудшились. Однажды в классе я почувствовала приближение сильной панической атаки и поехала в больницу, где мне сделали укол успокоительного. Но даже после этого мое сердце продолжало биться очень часто. Я потеряла больше двадцати фунтов, и мой калий был ниже плинтуса. Это странно, но я могла умереть… Не от моей таинственной болезни, а от собственного страха.
Тревога может нанести вред — к ней надо относиться серьезно.
Моя другая сильнейшая паническая атака случилась после первой мигрени с аурой. Как и у моей мамы, у меня были осложненные мигрени, которые могут стать причиной самых разных неврологических симптомов — визуальных эффектов (ауры), не слишком отличающихся от галлюцинаций, вызванных наркотиками; потери слуха; головокружения; немоты в экстремальных случаях. Короче, иногда трудно распознать разницу между мигренью и инсультом. Представьте теперь, какой эффект симптомы мигрени могут оказать на тревожного ипохондрика. Добавьте сюда то обстоятельство, что моя мама страдала от врожденной патологии, называемой фиброзно-мышечной дисплазией (ФМД), которая вызывает сужение сосудов и повышает вероятность аневризм и инсультов. Ее сонная артерия расслоилась, когда ей было тридцать семь — к счастью, она это пережила. Поскольку я ее дочь (этой болезнью намного чаще болеют женщины) вероятность унаследовать ФМД составляет у меня пятьдесят процентов. Вы, вероятно понимаете, к чему я клоню: мигрени могут вызываться и усугубляться — вы угадали — стрессом и тревогой.
Этот страх я преодолевала не пару месяцев. На это у меня ушли годы — и честно, говоря, я не совсем в порядке до сих пор. Каждый новый симптом мигрени приводил к панической атаке. Это был самый мой страшный кошмар, правда. Полное отсутствие контроля и полное неведение того, что принесет следующая мигрень. У меня онемеют руки? Я потеряю сознание? Я снова потеряю зрение? Я не смогу говорить? Или это вообще не мигрени?.. Каждый раз я была уверена, что вот оно — у меня ФМД, как и у мамы. У меня инсульт. Ничего, даже многочисленные магнитно-резонансные томографии и визиты к неврологам, не могло убедить меня в обратном.
