Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Авзегер Леопольд
— Ни один знакомый вам человек, — продолжал мой новый начальник, — не должен видеть, что вы заходите в это помещение. Ни один! Бывают в жизни непредвиденные обстоятельства. Может случиться, что кто-то из ваших друзей увидит или окликнет вас здесь, у входа в наше учреждение. Это вы обязаны предвидеть и реагировать спокойно и уверенно, в зависимости от обстоятельств. То есть, остановиться, поговорить с ним и постараться по возможности быстрее от него избавиться. Чекистская смекалка и находчивость в каждом отдельном случае должны вам подсказать образ действия. Можно сделать вид, что вы не заметили знакомого, и удалиться от него в противоположном направлении. Бывает, нельзя пройти мимо, тогда приходится сочинить что-то наспех: мол, встречаю кого-то из родных или знакомых, он должен прибыть ближайшим поездом. В случае, если кто-то из знакомых "поймает" вас недалеко от входа в нашу "контору", вам следует под любым предлогом задержаться и подождать, пока он не скроется. Может же у вас развязаться шнурок на ботинке! — тут Новицкий лукаво усмехнулся. — Так вот, в критической ситуации лучше всего, чтоб у вас развязался шнурок, вы нагнетесь и будете его завязывать до тех пор, пока ваш знакомый не исчезнет из поля вашего зрения. Иногда можно остановиться, посмотреть на часы, или вытащить носовой платок, ведь у людей бывает насморк…
Вот так я вступал в совершенно незнакомую мне жизнь тайного советского цензора. Я читал много книг о подпольщиках-коммунистах, о советских разведчиках, действовавших в глубоком тылу врага, смотрел и даже восхищался кинокартинами на эту тему. И вот я сам ушел в подполье, только не во вражеском тылу, не в условиях царского самодержавия, а в собственной родной стране, в городе, где я проживал, притом в самое что ни на есть мирное время, в условиях безраздельной власти КПСС и советского правительства над всей великой советской державой. Я и не подозревал, что такое вообще возможно, а со мной лично — и подавно.
Новицкий, между тем, продолжал пичкать меня все новыми и новыми сногсшибательными сведениями. Вот он и такую мелочь предусмотрел:
— Да, кстати, у вас же должно быть официальное место работы на случай, если кто-то вас спросит, где вы трудитесь. Какое именно, в данном случае не имеет значения, важно, чтоб оно было постоянным и, разумеется, солидным. Ведь может же случиться так, что кто-то из ваших знакомых поинтересуется, кем и где вы служите. Во избежание подозрений вы обязаны ответить без промедления, не задумываясь. Вот почему вам необходимо хорошо знать это учреждение, то есть помнить фамилии его начальника, заместителя, основных сотрудников, его местонахождение, даже расположение кабинетов вдоль коридоров и по этажам. Чтоб не путаться и не мямлить, если вас начнут расспрашивать о работе более подробно. Вам необходимо избрать себе должность в этом учреждении. Мне кажется, лучше всего вам "пристроиться" в горкоме партии или в горкоме комсомола.
В этих организациях нам легче будет обеспечить вам полную конспирацию…
Тут Новицкий сделал короткую паузу, рассчитывая, видимо, на усиление эффекта его откровений. Он был неплохой психолог и тонкий актер и все рассчитал правильно. Обдумывая, переваривая услышанное, я действительно все больше и больше удивлялся и поражался, и священный трепет перед таинственным учреждением, в чертоги которого я вступал, все сильнее овладевал моим неискушенным существом. С разинутым ртом слушал я его, сгорая от любопытства, ведь обо всем, что я узнавал, вчера еще у меня не было ни малейшего представления. Я казался самому себе лилипутом, допущенным в страну великанов, где все не так, как в Лилипутии, где живут лишь очень сильные, судьбой отмеченные существа. Я стану одним из этих избранных! Вчера еще я был уверен, что военный цензор — это уже высшая степень избранности, сегодня убедился, что к советскому Олимпу ведут многие ступени, что с низшей я перескочил на более высокую… Но сколь ко же их, этих ступеней, и каковы же должны быть привилегии тех, кто выше меня, выше Новицкого?..
А мой новый начальник продолжал меня ошарашивать все новыми и новыми сведениями:
— В жизни советских людей имеются еще отдельные недостатки и трудности, и некоторые граждане болезненно реагируют на них. Большинство из них воздержано на язык, не болтает лишнего, но зато в письмах позволяет себе высказывать то, о чем устно заикаться не осмеливается. Так распространяется клевета на нашу партию, на наш социалистический строй. Наша с вами задача как раз в том и состоит, чтобы выявить всех тех, кто мыслит по-иному и эти мысли выплескивает на бумагу. Вы же сами наблюдали: с глазу на глаз люди многое не решаются высказать вслух, держат, как говорится, язык за зубами; может быть, вы даже замечали, что нередки случаи, когда такие людишки вслух высказывают очень даже лестные мысли о нашей стране, о партии и товарище Сталине. Совсем другое дело, когда они берутся за перо. В письме они не лицемерят, пишут все, что на душе лежит, искренне открывают душу, высказывают все самое сокровенное. Тут тебе и обиды, и недовольство, и жалобы на окружающую действительность, и ругань в адрес того или иного партийного или советского деятеля. Все доверяют письмам, веря, что тайна переписки соблюдается. Этого психологического фактора нельзя не учитывать нам, сотрудникам "ПК". С помощью нашего политического контроля мы имеем возможность проникнуть в тайные замыслы людей, убедиться в их благонадежности или, наоборот, в их враждебности партии и социализму. Для нас, представителей советских органов госбезопасности, это важнейший источник информации. Леопольд Ионасович, ты (вот мы уже и на брудершафт выпили!), может быть, слышал, что на Западе созданы такие хитроумные аппараты — детекторы лжи, с их помощью полиция прокрадывается в души людей. Нашим людям не нужны никакие детекторы. Русский человек сам о себе все расскажет, всю душу изольет в письме, надо только уметь прочесть это письмо. Наш советский цензор обязан быть хорошим психологом, он должен читать даже между строк. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Да, я уже понимал, что негласная цензура — это отмычка, при помощи которой советские органы госбезопасности тайно прокрадываются в души людей, читают их мысли, чтобы потом их же откровенность обратить против них самих.
Граждане Советского Союза лишены той правдивой информации, которую в изобилии получают жители свободных стран Запада. Советс ких людей пичкают ложью, вот почему они рано или поздно проникаются недоверием к отечественным печатным органам, радио, телевидению. Высказывать свои сомнения, подозрения, убеждения вслух — крайне опасно, это знают даже школьники. Совсем другое дело излиться в письме к другу или подруге, на верность которых можно положиться.
Довольно скоро я убедился, что в откровениях Новицкого содержалась немалая доля истины. Он был опытным чекистом и дело свое изучил до тонкостей, о которых простым смертным никогда не догадаться.
О чем только не писали люди друг другу, какие только тайны не поверяли, не подозревая, что на читинском почтамте (как и во множестве других мест страны) существует специальная группа "подпольщиков", главной и единственной заботой которых является выуживание этих тайн и использование их против неосторожных авторов писем!
Пожалуй, больше всего повергло меня в изумление то, что сказал Новицкий в заключение своей беседы со мной.
— В нашем служебном лексиконе, — вещал он, — не должны существовать такие слова, как "цензура", "письма", "проверка". Забудьте их навсегда, для нас с вами их нет. Не цензура у нас здесь, а политический контроль, и к нам в руки попадают не письма, а документы, которые мы, опять же, не проверяем, а обрабатываем. Все, что мы читаем, просматриваем, посылаем в другие отделы на проверку, все это обработанные или обрабатываемые нами документы, которыми ведает наше учреждение…
Кстати, никогда я не слышал впоследствии, чтобы из уст наших сотрудников хоть разочек вырвалось какое-либо из этих слов: "цензура", "письма", "проверка корреспонденции"… Эти понятия просто-напросто были вычеркнуты из памяти людей, занятых соответствующими действиями. Словно их в природе не существовало! Но они были, их можно было без труда найти в любом словаре, отсюда можно сделать вывод, что их боялись, так как их употребление бросило бы черную тень на всю тайную деятельность советской цензуры. Вместо них употребляли обтекаемые, ничего никому не говорящие словечки и фразы, такие, например: "Все документы уже обработаны", "Это задержанные документы " и т. д.
