Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил
В среде иранских мулл бунтари вроде Хомейни или Талегани — одиночки. В целом же религиозные лидеры прекрасно уживались с шахским режимом, прославляли монархию и больше всего боялись выступлений народа. Страх перед массами, предъявляющими все больше требований, роднит их с Бахтияром. Высшее духовенство — «сонм великих аятолл» — с недоверием относится к решительно настроенному окружению Хомейни, который открыто призывает установить в Иране строй по образцу средневековой исламской общины, или к Талегани, чьи взгляды привлекают поборников «социалистических преобразований под знаменем исламской веры».
В такой обстановке создается впечатление, что антишахское движение развивается во многом стихийно, без вождей. Его лидерами местная печать называет руководителей старого Национального фронта Санджаби и Форухара, но деятельность этой организации, давно потерявшей связь с массами и их доверие, ограничивается нечастыми речами без формулирования четкой программы и реалистических целей движения.
Четкой программы нет и у богословской верхушки. Никакими теоретиками не намечены ни этапы революции, ни ее конечные задачи. Да и слова «революция» никто из видных иранских деятелей пока не произносит. Единственный политический лозунг, под которым выступают все — «Смерть шаху!».
Призыв покончить с династией Пехлеви объединил самые разные слои населения. Среди них оказались и потомки старых аристократов Каджарской династии, ненавидевшие выходца из конюхов Резу-шаха, и бывшие феодалы, потерявшие поместья в ходе земельной реформы «Белой революции», и либеральная интеллигенция из числа последователей Мосаддыка. Участниками движения стали базарные торговцы и ремесленники, оставшиеся в стороне от шахских преобразований, городской люмпен-пролетариат и, постепенно, рабочие.
Лозунг: «Марг бар шах!» сплотил в этом движении и вождей кочевых племен, и сепаратистов с национальных окраин, и религиозные группы, и левые партии, корни которых шаху так и не удалось вытравить долгими годами жестоких преследований.
Никакой позитивный призыв не смог бы направить в русло единого движения столь разные и даже противоположные по интересам, социально-экономическому положению, идеологии и программам группы. И именно эта разнородность антимонархического движения и политическая слабость составляющих его отрядов привела в конце концов к грандиозным сложностям послереволюционного периода.
6 января 1979 года
Бахтияр представил шаху свое правительство. Однако, судя по новым листовкам на тегеранских стенах, этому кабинету министров нелегко будет завоевать доверие населения. В одном из расклеенных по городу воззваний еще четыре депутата меджлиса заявили, что утверждение Бахтияра на пост премьера было фарсом и не имеет законной силы, поскольку депутаты пошли против воли народа, которую они должны олицетворять. Народ, подчеркнули авторы листовки, отверг всякий компромисс и сотрудничество с режимом, он требует свержения шаха.
Организация студентов и профессоров Тегеранского университета в листовке заявила, что формирование нового правительства осуществляется усилиями ЦРУ, которое получило задание сгладить противоречия между режимом и народом путем выдвижения коллаборационистов типа Бахтияра.
Большинство из тринадцати членов кабинета оказались технократами, сведущими каждый в своей области, но либо совершенно аполитичными, либо некогда заигрывавшими с оппозицией, но не имеющими никакого радикального прошлого. Самыми заметными назначенцами стали армейский генерал Ферейдун Джам, давно вышедший в отставку и живший в Париже, и опытный дипломат, бывший посол Ирана в Москве Ахмад Мирфандерески. Джам прилетел из Франции, но получасовой встречи с Бахтияром ему хватило, чтобы отклонить оказанную ему честь и первым же самолетом отправиться обратно.
Тем не менее правительство провело первое двухчасовое заседание, на котором новоиспеченный премьер попросил министров представить соображения по поводу программы действий.
Шах, принимая в Ниаваране новых министров, заявил, что намерен выполнить свои обязательства перед народом, и добавил, что вскоре выедет за границу для лечения, а в Иране его будет заменять Регентский совет, как и положено по конституции. Бахтияр, в свою очередь, заверил шаха, что министры уверены в полной поддержке монарха.
День появления нового правительства в Тегеране ознаменовался небольшими демонстрациями, участники которых скандировали: «Бахтияр — прислужник шаха!» и «Смерть придворному псу Бахтияру!» Солдаты быстро разогнали собравшихся выстрелами в воздух. Однако в городе Бане вспыхнули кровавые столкновения людей с войсками и полицией, и к вечеру там насчитали двух убитых и девятерых раненых.
Из южных провинций поступили первые сообщения о том, что нефтяники все-таки решили прекратить забастовку и обеспечить страну топливом. Одновременно железнодорожники согласились провести с юга на север эшелоны с нефтепродуктами и хлебом. Другие стачки, однако, не отменены. Число бастующих растет, и власти попросили иностранные авиакомпании не присылать самолеты в ночное время. Порты и аэропорты завалены грузами: бастуют и рабочие, и таможенники. В городе Базарган на границе с Турцией замерзающие в грузовиках дальнобойщики принялись вываливать в снег груз и уезжать восвояси. Бездействует метеослужба и все органы юстиции.
Военная администрация решила как-то отметить появление нового гражданского правительства. Военный комендант Тегерана Рахими объявил, что комендантский час начинается теперь не в 9, а в 11 часов вечера, но заканчиваться будет, как и прежде, в 5 часов утра.
Самым главным событием стал выход вечерних газет. Что творилось около редакций и возле газетных киосков! В одном месте толпа охотников получить хоть какую-то информацию о происходящем так разбушевалась, что в толчее несколько человек были задавлены насмерть. В другом районе очередь за газетами обстреляли солдаты, убив четырех и ранив двенадцать человек.
Газеты не выходили в Иране 62 дня. Писать под диктовку генералов журналисты отказывались, а выпускать правдивые материалы им не давали расположившиеся в редакциях военные. Что ж, теперь нам, корреспондентам информационных агентств, работать станет немного легче, хотя объем работы возрастает непомерно.
7 января 1979 года
Национальный фронт призвал организовать сегодня по всей стране траур в память жертв шахских расправ с безоружными демонстрантами. Находящееся под совместным контролем Бахтияра и военных радио откликнулось на призыв, чтобы «подмазать» оппозицию: отключило всю музыку в трансляции. Но тут из Парижа пришло известие о том, что аятолла Хомейни дал указание отметить общенациональный траур не сегодня, а только завтра.
«Наше движение, — заявили иранские богословы, — религиозное. Это мы должны призывать к трауру, а не Национальный фронт, который здесь не только не большинство, но даже и не меньшинство». Руководители Национального фронта поспешили согласиться: «Эти духовные пастыри слишком быстро осознали свое влияние на массы, и в настоящее время нам не остается ничего другого, кроме как следовать за ними».
Штаб-квартира бывшего могущественным в начале 1950-х годов Национального фронта располагает сейчас одним телефоном, небольшой конторой и крошечной, хотя и голосистой кучкой функционеров. А вот религиозное движение оказалось хорошо организованным. Его активисты, наладившие надежную связь с Хомейни, разделили Тегеран на 9 районов, контролируемых представителями высшего духовенства. Каждый из уполномоченных мулл, которые вместе составляют столичный совет хомейнистского движения, имеет в подчинении сеть проповедников, ведущих работу среди населения в мечетях и на улицах.
О роли духовенства в Иране стоит поговорить подробнее. Ислам здесь по преимуществу шиитского толка. Он предусматривает почитание большого числа святых и имеет разветвленную богословскую иерархию. Не совпадающий с суннитским исламом набор святых и святынь делает шиизм отдельной ветвью ислама. В Иране насчитывается не менее восьмидесяти тысяч мечетей и мест поклонения. Численность профессиональных мулл — до 180 000, и пополнение им готовят религиозные школы в Куме, Мешхеде и других местах.
