И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Петер ехал домой в поезде, разглядывая пассажиров. Те сидели молча, уткнувшись в газеты и прижимая к себе пластиковые пакеты из «Альберта Хейна», и мечтали лишь о том, чтобы поскорее закончился завтрашний день и начались выходные. Двое сидевших неподалеку парней вовсю планировали уикенд. Они собирались в Амстердам: сперва попробовать разные сорта травки в кофешопе «Сумеречная зона», затем пропустить по паре кружек в баре «Соблазн: пиво и крошки», где пиво разносили официантки с обнаженной грудью, не говоря уже о привычной возможности бесплатно поглазеть на девиц в переулках между Монникенстрат и Блудстрат.
Судя по разговорам, ребята знали в этом толк. Они не собирались тратить время на толстых суринамских девок за церковью Аудекерк в переулке Энге Керкстег, когда можно было совершенно бесплатно полюбоваться на безупречных белых красоток в белом атласном белье, светящемся в ультрафиолете.
У Петера разболелась голова, и он постарался отключиться от чужой болтовни. В его собственной жизни стояли куда более серьезные вопросы. Кому из оставшихся в «Кристи» он мог верить? Можно ли вообще кому-то доверять? И где Маттейс Бергфельд? Стоит ли обращаться в полицию? Что он им скажет? И поможет ли Маттейсу, если его объявят в розыск?
Вряд ли.
И что с Никки Ландсаат? Где она сейчас и как ему вытащить девчонку из всей этой заварухи?
Особенно теперь, когда она знает так много.
Глава 33
Никки умирала. Это было лишь вопросом времени.
Ночь выдалась ледяной. Она тихо стонала, ее всю колотило крупной дрожью, а часы медленно тянулись, окутанные пеленой воспоминаний.
Долгое время боль в горле была невыносимой, но теперь она ничего не чувствовала. Все мышцы онемели. Запястья словно перестали существовать. Единственное, что она ощущала, — это костяшки пальцев, глубоко врезавшиеся ей в промежность.
Она подумала о своих маленьких куклах: окажись они в ее сумочке, возможно, ей не было бы так одиноко.
То, что ей удавалось так долго удерживать равновесие, граничило с чудом. Ноги дрожали часами, икры сводило непрерывной судорогой, но и этому приходил конец. В конце концов она сдастся и задохнется в тисках скотча на шее. Медленно и неотвратимо, по мере того как тело будет валиться вперед.
«Ты не можешь умереть сейчас! — мысленно убеждала она себя. Разве тебе не хотелось дожить до того дня, когда под ледяным панцирем Антарктиды на глубине пяти километров добурятся до неисследованных глубин озера Восток? Подумай о том, каких существ увидит тогда человечество, Никки! Помнишь, как тебе хотелось на них взглянуть? Существ, равных которым земля еще не знала! Неужели ты этого не увидишь? Неужели не родишь детей и не подаришь им ту любовь, которой сама была обделена?» Она тихо застонала и с огромным усилием выпрямила спину настолько, что скотч на секунду ослабил свою хватку.
«Вспомни все хорошее, что было в твоей жизни, Никки, — пронеслось в ее сознании почти шепотом. В трудные минуты нужно делать именно это. Давай, вспоминай!» Но сделать это было нелегко.
Ей ведь предсказывали, что она вернется в царство бабочек со своим суженым, а не вот это всё. Значит, все предсказания были ложью и иллюзией! Дукун, бабочка и все деревянные фигурки в материнской кладовой могли кривляться и корчить гримасы сколько угодно, ведь скоро ее жизненная нить оборвется, и последняя из старших дочерей в их трехсотлетнем роду воссоединится с предками.
Проклят тот день, когда она впервые увидела Петера де Бура. Если бы она не устроилась в «Кристи», разве поссорились бы ее родители в тот последний, роковой раз? Разве не шло бы все своим чередом, и разве не встретила бы она живой следующий рассвет?
Она щурилась на первые блики солнца, игравшие на стеклах будки, и мысленно вызывала в памяти его лицо. Его прекрасные глаза, которые навек врезались в ее память. Дрогнет ли у него хоть один мускул, когда он узнает о ее гибели? Или она ошиблась в нем? Может, в его взгляде читался цинизм, а вовсе не то, что ей почудилось?
Когда она на долю секунды потеряла контроль над телом, скотч натянулся и впился в горло. Она едва смела дышать — петля слишком сильно сдавливала сонную артерию. В глазах потемнело. «Скоро увидимся, мама», — подумала она, и перед ее мысленным взором сгорбленная женская фигура в кладовой повернулась к ней и улыбнулась.
«Мы возрождаемся! — прошептала фигура. — Perembuanku mahal! Моя маленькая драгоценная девочка, все мы возрождаемся благодаря нашим земным делам. Ты станешь розой, бутоном, распускающимся весной, или кошкой, которая потягивается от ласки. А я, милая, встречу тебя в том обличье, что мне предначертано. Мы все будем соединяться снова и снова в бесконечной цепи бытия, верь мне, Perembuanku!»
Несмотря на подступившую грусть, Никки попыталась улыбнуться, но скотч на рту врезался в уголки губ, и эта попытка отозвалась острой болью.
Реинкарнация, перерождение! Она утешала себя этой мыслью. Это была прекрасная идея, дарующая покой, равно как и мысль о вечности.
Она улыбнулась вопреки боли. Вопрос, который всегда мучил ее в детстве, восстал из тумана воспоминаний, словно Феникс из пепла. «Если мы все перерождаемся, то где мы соберемся через четыре с половиной миллиарда лет, когда у Земли иссякнет время?» — спрашивала она тогда.
«Тогда мы с тобой превратимся в звездные вспышки, Bunga Saya, мой цветок, — отвечала мать так тепло и успокаивающе. — Мы станем мыслью в пространстве, песчинкой в хвосте кометы. Вселенная бесконечна, а значит, в ней бесконечно много решений, и на любой твой вопрос всегда найдется ответ, моя радость. Не бойся!»
Никки медленно возвращалась к реальности. За матовым стеклом будки что-то колыхалось. Тень бабочки расплывалась смутными пятнами, принимая очертания крошечных тел, рук и ног, взмывающих вверх в радостном танце. Детские голоса сливались в визг и крики, теней становилось все больше, а их звонкий смех — все громче. Никки попыталась напрячь мышцы бедер.
Она находилась здесь уже почти сутки. Солнце давно взошло. Должно быть, сейчас было около десяти утра, и квартал вовсю жил своей жизнью. Домохозяйки с остервенением выбивали ковры, наводя последний предзимний порядок, а детсадовцев вывели гулять на площадку прямо перед невольным склепом Никки. Силуэты именно этих детей она наблюдала за стеклом уже около часа.
Она снова застонала так громко, как только могла, но не издала ни звука. «Подожду, пока кто-нибудь не подойдет ближе», — решила она, стараясь не шевелиться.
Поначалу силуэты толпились в основном у горки, но постепенно дети разбрелись по всей площадке, и некоторые подошли совсем близко. Парочка малышей уселась в песочнице с ведерками и лопатками буквально в двух метрах от нее, и один из них даже крикнул, что вокруг телефонной будки намотано «что-то странное», но никто не обратил на это внимания. Никки никто не слышал, поскольку издать более громкий стон она не могла, как не могла и пошевелиться, чтобы постучать в стекло или железную раму.
В земле под одним из листов оргалита, закрывавших нижнюю часть будки, встретились два слизня. Они приподнялись на влажной почве, прижались друг к другу брюшками и ласкали друг друга щупальцами. Какая ирония судьбы. Она умрет в полном одиночестве посреди всеобщего веселья и жизни, и, возможно, в этом не было ничего страшного. Констанд де Вере наверняка с радостью поменялся бы с ней местами, как и все те испуганные люди перед расстрельными командами в Чамчамале и Сулеймании.
«Жалкий конец, Никки», — подумала она. Она уже твердо решила сдаться и попрощаться со всем миром. Проститься со всеми надеждами, возможностями и людьми, которые их воплощали. Проститься с сестрами и братом. Со всеми теми немногими, кто утешал ее в трудную минуту.
И тут она почувствовала, как дукун смеется. Из глубины души, которую она хорошо знала, но в которой так и не нашла покоя, она ощутила, как пробуждается и овладевает ею вторая суть старших дочерей. Ей почудился запах медленно увядающих осенних листьев платана, она почувствовала тепло солнца на своих щеках, ощутила вкус поцелуев своих нерожденных детей. Она открыла глаза, ослепленная потоком света, и за этим белесым сиянием, сливавшимся с болью, она увидела, как рождается любовь.
