Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
— Господи, мне нужно знать больше... мне нужно поговорить с Бугатти, — прошептала она, на ощупь разыскивая пластиковый пакет. Запустив туда руку, она нащупала статуэтку Будды, вытащила ее наружу и замерла в кромешной тьме, прислушиваясь к звукам снаружи.
В тот самый момент, когда они с характерным свистом обгоняли очередной грузовик, она со всей силы грохнула фигурку о стальной пол. Острый звон еще долго стоял в ушах, но уличный гул снаружи быстро поглотил его.
Она выудила из кармана мобильник, включила подсветку экрана и посветила вокруг. По всему дну цистерны были разбросаны гипсовые осколки статуэтки Будды. На мгновение Догги подумала о молоке, которое вскоре будет плескаться здесь, но тут же отогнала эту мысль. На молокозаводе подобное отфильтруют, ни один ребенок не подавится китайским Буддой. «Спокойно», — сказала она себе, ползая туда-сюда и отодвигая в стороны раскрошенные части статуэтки. Но там ничего не было. Много лет назад, в посольстве в Пекине, она видела, как Джон Бугатти сделал вид, будто прячет записку с номером телефона во рту статуэтки, и с самого начала знала, что это лишь притворство. Никакой записки не было. Просто не было.
Она легла на спину прямо на гипсовые осколки и стала молиться, чтобы молоковоз поскорее добрался до места. В голове носилось слишком много мыслей, тело требовало избавиться от отходов и пополнить запас сил. Кожа задубела от дрожи и холода. Ей было по-настоящему хреново — хуже, чем когда-либо в жизни.
«Что теперь?» — подумала она и вспомнила, как однажды один из ее любимых преподавателей в Гарварде застал ее плачущей после лекции. «Почему ты плачешь?» — спросил он. Всхлипывая, она объяснила, что голова забита до отказа и она совершенно не может разобраться в учебном материале. Он посмотрел на нее с той снисходительностью, какую позволяют себе лишь в общении с равными. «Господи, Догги, да это знакомо всем. В голове роятся мысли, и для новых уже нет места. Значит, пора как следует разобрать архив, верно?»
Сначала она не поняла, что он имеет в виду, но кивнула, когда он спросил, не приходится ли ей помнить помимо его предмета еще и многое другое. Только тогда до нее дошло, к чему он клонит. И вот теперь она снова лежала здесь, придавленная горем, требованиями собственного тела и ковровой бомбардировкой беспорядочных образов и мыслей, и, как тогда, понимала: архив необходимо разобрать. Прежде чем мыслить ясно, нужно выбросить из сознания всё несущественное. Она поднялась, доковыляла до дальнего конца цистерны, спустила брюки и присела. Там она оставалась, пока полностью не опорожнилась, прекрасно понимая, сколько работы ждет водителя, когда тот вернет машину в гараж. «Он получит еще пятьсот», — решила она и принялась очищать голову от мыслей в том порядке, в каком они возникали. Ночь она проведет у сестры Розали, а что делать дальше, покажет завтрашний день. О будущей жизни она больше думать не станет. Не будет цепляться за мечту о жизни с Уэсли. Она хотела быть с ним, но и здесь ей предстояло ждать, пока завтра или другой день не покажут, что ждёт их впереди. Послезавтра ее отца казнят — это совершенно точно, но ее вины в том нет. Это ужасно, однако одними мыслями ничего не изменить. Если казнь состоится, ему сделают инъекцию, и он не будет страдать — это главное. Возможно, ее поймают, но тогда она станет отбиваться — это тоже совершенно точно. Если ее посадят, когда-нибудь справедливость наверняка восторжествует. Она не могла и не хотела хранить страх в своем архиве. Она вообще не хотела испытывать никаких чувств — ни к себе, ни к кому-либо другому. Затем она натянула брюки, уселась рядом с транзисторным приемником и включила его. В ответ раздалось одно шипение.
— Ладно, — сказала она вслух. — С архивом разобрались. Теперь за работу.
Ей нужно было восстановить перед глазами сцену в переходе отеля в Вирджиния-Бич как можно яснее, поэтому, несмотря на кромешную тьму, она крепко зажмурилась, чтобы сосредоточиться.
В тот роковой вечер в отеле Вирджиния-Бич она вместе со всеми VIP-гостями направлялась к переходу, держа Бугатти под руку, и чувствовала себя безмерно счастливой. Всё складывалось как надо. Янсен победил на выборах, за окнами падал белый снег, устроенный отцом прием был великолепен и удался на славу, несмотря на отдельные приступы дурного вкуса в оформлении интерьера; в остальном всё было прекрасно. Она чувствовала тепло руки Бугатти, а прямо перед ней шли вереницей сенаторы с женами. Через несколько недель ей предстояло начать работу в Белом доме, и все мечты вдруг предстали перед ней сияющими, ясными и реальными.
— Прекрасный вечер, правда? — сказала она Бугатти. Затем они свернули за угол и из коридора вошли в переход, ведущий к конференц-залу. Она лишилась дара речи: весь проход был задрапирован звездно-полосатыми флагами, и все подняли головы, восторженно зашумев. Потом заговорил ее отец. Он был в смокинге и выглядел великолепно. Догги почти не слышала его слов — так она им гордилась. Всё было идеально. Затем отец кивнул в сторону Тоби О’Нила. Догги отчетливо помнила сковавшее ее чувство разочарования — и то, что Бугатти почувствовал то же самое. «Как отец мог поручить это маленькому ничтожному человечку?» — подумала она. Тоби выглядел жалко и неуместно: съежившийся, в слишком красной, слишком большой куртке и мешковатых брюках. Затем О’Нил послушно раскинул руки, чтобы агент Секретной службы мог его обыскать. На краткий миг ее удивило, что О’Нил сразу понял, чего от него хотят, но последующие события вытеснили эту мысль на задворки сознания.
Некоторое время она сидела на холодном стальном полу, кусая губу и пытаясь немного отмотать мысленную пленку назад.
Итак, в переход она вошла следом за сенаторами и их женами. Порядок определялся рангом: одни должны были идти впереди, другие — позади. Она зажмурилась еще сильнее, до боли, стараясь вспомнить больше.
Позади нее Стивен Ловелл шел с несколькими членами предвыборного штаба, но Томаса Сандерленда там не было — он занял место в самом начале процессии. Впереди шли ее отец и новоизбранный президент с супругой, следом за ними — Томас Сандерленд и двое телохранителей Кейна. Она точно знала, что Бен Кейн шел между президентом и Сандерлендом: Догги обратила на это внимание, когда агент Секретной службы вышел вперед, чтобы обыскать Тоби. Кейн тоже шагнул вперед на пару шагов — на удивление быстро, учитывая, что мгновением раньше он шел в нескольких метрах позади, рядом с Сандерлендом.
Почти все смотрели на огромную уродливую картину, когда Тоби открыл ее публике, но Догги не сводила глаз с самого Тоби. Он дернул за шнур и отступил на шаг к тому месту, где стоял Бен Кейн. Они оказались совсем рядом — это она видела. Томас Сандерленд стоял на цыпочках сразу за Беном Кейном, пытаясь заглянуть ему через плечо и рассмотреть, что изображено на картине.
Во всяком случае, тогда она так думала.
Затем толпа подалась вперед, и Догги потеряла Тоби из виду: вместе с людьми, стоявшими за ним, его оттеснили к стене. Она быстро взглянула на картину, затем — на отца. «Если бы он стоял рядом с Тоби, — подумала она, — то смог бы одернуть этого болвана, если тот вздумает разевать рот». Она поискала глазами отца и увидела его в паре метров впереди: он слушал, что шептала ему Мими Янсен, а затем скрылся за дверью, которая, как знала Догги, вела в кухоньку и буфетную позади конференц-зала.
Живот Догги снова заурчал. Она нахмурилась и прижала ладонь к середине живота, пока урчание не стихло. Ничто, совершенно ничто не должно было сейчас сбить ход ее мыслей. Этот момент нельзя было упустить.
Итак, по его собственным словам, ее отец вышел в кухоньку за стаканом воды для Мими Янсен. Тем самым стаканом, который позднее, по теории Бугатти, мог исчезнуть в кармане Бена Кейна или кого-нибудь другого. Догги не беспокоило, куда делась вода. Когда прогремел выстрел, по меньшей мере половина находившихся в помещении бросилась на пол. Если отец вернулся со стаканом и, потрясенный увиденным, выронил его, вода наверняка расплескалась по лежавшим людям. Одежда впитала бы ее. Стакан угодил бы в кого-нибудь из лежавших — возможно, в пышный наряд одной из сенаторских жен, — а затем спокойно скатился на пол. В суматохе, общей растерянности, криках раненых и охватившем всех ужасе никто ничего не заметил бы.
