Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Она проглотила кусок и увидела, как внизу по улице, сверкая синей мигалкой и завывая сиреной, пронеслась полицейская машина. С дурным предчувствием она осторожно высунулась из окна, едва не задев батарею старых жестяных банок из-под кофе сомнительной ценности, но внизу не было ничего примечательного — лишь стайка темнокожих подростков, толкавших друг друга. Один из них поднял голову и вызывающе вильнул бедрами. Вот так он ее оценил.
Она отпрянула от окна и обомлела: с экрана телевизора на нее смотрело ее собственное лицо. Миловидная, аккуратная блондинка — но это было единственным приятным моментом. За информацию, которая приведет к ее поимке, обещали крупную награду, диктор называл ее опасной и невменяемой. Затем в кадре показали сумочку «Фенди» — точную копию ее собственной сумочки, которую она купила пять лет назад и никому не признавалась, сколько та стоила. Ее держал в руках полицейский чин, объявивший ее «врагом Америки».
От этого зрелища проглоченный сэндвич едва не попросился наружу.
Вслед за этим по экрану поползла череда фотографий и ориентировок на других разыскиваемых властями лиц. Многих из них она отлично знала. Там был бывший вице-президент Майкл К. Лернер и другие видные политики, подавшиеся в бега, а также крупные шишки из промышленного, торгового и энергетического секторов экономики и многие, многие другие. Обвинения против них выдвигались суровые. Если их поймают — а с такими наградами это было вопросом времени, — им несдобровать, как и ей самой.
Она сидела на этой ярко-зеленой кухне у Розали и понимала, что почти всё, о чем вещают с экрана, — чистой воды ложь. Не всё, но большая часть — уж точно. В эту минуту тягостных раздумий, находясь за сотни миль от изощренной фабрики лжи в Белого доме, она оставалась сытой и абсолютно одинокой в убогой квартирке в Трогс-Нек в Бронксе. Словно жертва кораблекрушения на необитаемом острове, вокруг которого рыщут акулы и замерли в ожидании штормы. Если Т. Перкинс не сделает свою работу — а она пока ничего об этом не знала, — надеяться больше не на что. Она отрезана от мира, бесконечно далека от стерильной камеры, где ее отец ждет своих палачей. И она совершенно бессильна.
«Время еще есть, так что возьми себя в руки, Догги», — приказала она себе, чувствуя, как мысли в голове ворочаются все медленнее. Она знала, что в деле ее отца куча нестыковок: хронология убийства, его отчаянные заверения в невиновности, безапелляционность экспертов-криминалистов, ярость присяжных. Но что она могла с этим поделать? К прессе взывать бесполезно — независимых СМИ в стране попросту не осталось. Достучаться до властей невозможно. Нет больше адвокатов, способных и готовых пробить ледяную стену несправедливости и равнодушия. Остались только друзья, да и тех раз-два и обчелся.
Она достала из сумки доисторический телефон Олли Бойса Хенсона и набрала номер офиса шерифа в округе Хайленд.
На том конце провода отозвалась крайне неразговорчивая дежурная. На вопрос, кем ей представиться, Догги назвала свое имя. Но в ответ услышала: «Нет, к сожалению, с Т. Перкинсом поговорить нельзя — в ближайшие дни его не будет на службе. И нет, на мобильный ему тоже не позвонить — дежурной передали, что его телефон разлетелся вдребезги на пашне за городом».
Догги нахмурилась. Значит, мобильник Т. разбился. Это многое объясняло.
Тут дежурная поинтересовалась, не оставит ли она номер телефона, по которому шериф Перкинс мог бы перезвонить, если вдруг свяжется с офисом. Догги едва не согласилась, но вовремя спохватилась. Эта сонная девица за пультом наверняка уже через пять минут напрочь забудет и об этом звонке, и о самом мобильнике. Зачем же Догги самой оставлять следы?
— Нет, спасибо, — ответила она с тяжелым сердцем.
Сыновья Розали заявились чуть раньше матери, причем без малейших признаков почтения или смирения, которых стоило бы ожидать от только что вызволенных грешников, чья свобода была куплена ценой отчаянной борьбы и материнских слез. Они бесцеремонно выросли посреди гостиной и уставились на нее, разинув рты и выпятив губы. На одном бейсболка сидела набекрень, на другом красовались штаны такой ширины, что штанины сливались в один сплошной балахон.
Они оторвали плотоядные взгляды от ее груди и обтягивающих джинсов только тогда, когда в квартиру шумно ввалилась сама Розали Ли.
— Догги, Догги, господи, девочка моя, дело дрянь! — Она бросила сумку на кухонный стол и тяжело, со вздохом опустилась на обтянутый пластиком табурет. — Во всех полицейских участках Нью-Йорка твои портреты висят на досках «Их разыскивает полиция». Боже праведный, ты хоть знаешь, что за твою голову назначена награда в двадцать пять тысяч долларов? — Она принялась обмахивать влажное от пота лицо и только тут заметила новую прическу Догги. — Иисус христос, детка, что ты с собой сделала? — Она покачала головой. — Ох, Догги, двадцать пять тысяч долларов — для наших мест это сумасшедшие деньги, поверь мне. Тебя кто-нибудь видел, когда ты сюда шла? Вспоминай, хорошенько вспоминай.
Видел ли ее кто-нибудь? Какой нелепый вопрос.
— Да, совершенно точно видели!
Розали повернулась к сыновьям:
— Так, беритесь за дело. Догги заплатила за вас залог, так что живо идите и заставьте парней на улице держать язык за зубами, ясно? Быстро убирайтесь отсюда.
Парни посмотрели на мать так, словно она заразила их смертельной болезнью. Потребовался ее грозный, испепеляющий взгляд, чтобы они наконец нехотя поплелись к выходу.
— Как звали того парня, который тебя подвез? — спросила Розали, промокая лицо салфеткой.
— Олли Бойс Хенсон. Не думаю, что он проболтается. К тому же он не знает, где именно я нахожусь — он высадил меня довольно далеко отсюда.
— Но он знает, что ты здесь, в Бронксе?
Она кивнула.
— Милая, даю тебе от силы пару часов, а потом сюда нагрянут копы. Настали другие времена, Догги. Раньше у нас были свои законы. Легавые крутились в своем мире, мы — в своем, и стучать у нас было не принято. Теперь все иначе. — Она с трудом поднялась с табурета. — Тебе нужно убираться отсюда как можно скорее. Когда мальчики вернутся, мы найдем тебе колеса. Они оба отлично водят, правда, любят погонять, но на этот раз обойдутся без лихачества. Тебе есть куда податься? — Она взяла сумочку Догги и вытряхнула ее содержимое на стол. — Тебе нельзя светиться с такой дорогой вещью на улице, копы знают, как она выглядит, и... — Она осеклась, уставившись на статуэтку Будды, которая выкатилась на стол вместе с помадой, гигиеническими прокладками и пачкой купюр общим номиналом в семь с половиной тысяч долларов.
— Боже мой. Иисус Христос, девочка моя, она все еще у тебя? — Розали бережно взяла фигурку в свои мягкие ладони и замерла, будто прошлое окутало ее невидимой пыльцой воспоминаний.
Догги, в отличие от подруги, сейчас не испытывала никакой ностальгии. Всё, что она чувствовала, — это смертельную, изнуряющую усталость.
— Послушай, детка. Куда ты можешь поехать?
Эти простые слова расставили всё по местам в смятенной душе Догги. Всю жизнь мы плетем вокруг себя сети безопасности. Накладываем их слой за слоем, вплетаем новые нити, аккуратно затягиваем узлы, делая плетение всё более плотным, пока в один прекрасный день не обнаруживаем, что стоим на этой сети и сквозь нее уже ничего не разглядеть — настолько она стала надежной и непроницаемой. И память о корнях, о былой опоре блекнет, и приходится смотреть только вверх и вперед, насколько хватает усталых глаз. Вот и Догги сейчас стояла на вершине этой сложной жизненной паутины и уже не могла разглядеть землю, с которой когда-то сошла. Возможно, где-то в этой сети и была прореха, но искать ее у нее не было сил. Даже если раньше она и помнила о каком-то слабом звене, сейчас всё стерлось из памяти. Ей бы очень хотелось сказать Розали, что ей есть к кому пойти. Что где-то живет подруга или заботливая тетушка, которая только и ждет ее появления. Что у Уэсли есть уединенный лесной домик, где он укроет ее от всего мира. Но от одиночества у нее перехватило горло.
