И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Не успело эхо взрыва затихнуть, как Никки изо всех сил толкнула няню внутрь, и обе они покатились по полу прихожей.
В следующие несколько минут к ней постепенно вернулся слух, и первое, что она отчетливо расслышала, был приближающийся вой полицейских сирен. В отличие от бледной как смерть няни, Никки была абсолютно спокойна.
Диди и его приятели уже давно скрылись.
Пока плачущая навзрыд Ингрид давала показания, мальчик проскользнул в соседнюю комнату, где Никки попросили подождать и где стекольщик уже спешно вставлял временные стекла взамен выбитых.
Мальчик улыбнулся, но взгляд его оставался испуганным и одиноким.
— Ты кто? Ты здесь живешь? — спросила она и взяла его за руку. Успокоить его оказалось несложно.
Прежде чем засыпать ее вопросами, полицейские дали ей выпить воды, а мальчика и няню увели наверх. Полчаса спустя ее подробно расспросили о случившемся, и она повторила свою версию слово в слово. Она назвала свое настоящее имя — Никки Ландсаат, но адрес указала вымышленный.
После этого полицейские позвонили Марку де Виресу на работу и сообщили о происшествии.
«Передай этой молодой особе, чтобы завтра утром зашла ко мне в кабинет, если только она не решит остаться на вилле», — передал он через полицию.
Ее отпустили еще до того, как хозяин вернулся домой.
Вернувшись к себе, она набрала мобильный Петера. Гудки шли долго, щелчок соединения раздался лишь после седьмого.
— Алло, — произнесла она. На заднем плане слышался гул проезжающих машин. — Алло, — повторила она и уже собиралась назвать себя.
И тут она уловила едва заметное дыхание на том конце провода, что заставило ее насторожиться. — Алло, — сказала она в третий раз. В конце концов она повесила трубку, набрала номер снова, услышала тот же дорожный шум на фоне и опять отключилась.
«И что теперь? — подумала она. — Что происходит?»
Она посмотрела на портрет матери — единственную фотографию, которую она оставила на виду в квартире. Снимок был старым, из тех времен, когда рамки делали с тиснением, а фото вставляли в паспарту. Красивая, хрупкая женщина с улыбающимися глазами и распущенными волосами. Никки провела пальцем по острому краю рамки.
И все-таки, как поступить теперь? Петеру по многим причинам необходимо было знать, что произошло за последние два дня. Ей придется рассказать ему о вчерашней случайной встрече с Маттейсом Бергфельдом — это его наверняка заинтересует, хоть и не обрадует. А еще нужно будет признаться в своем безумном, но все же успешном налете на дом Марка де Виреса, что обрадует его еще меньше.
Она снова вгляделась в глубокие карие глаза матери, словно надеясь получить молчаливое одобрение того, что собиралась сделать.
С легким сердцем и волнением в груди она набрала рабочий номер Петера в «Кристи». Он ведь не говорил, когда именно вернется, так почему бы не попробовать прямо сейчас?
Секретарша Петера, Линда Якобс, ответила строгим, властным тоном: — К сожалению, его сейчас нет. Он в Копенгагене. Как мне представить вас, когда он вернется? — В ее голосе слышалось легкое возмущение, смешанное с профессиональной сдержанностью по отношению к абоненту, который не потрудился назваться.
— Я перезвоню позже. — Никки попрощалась и уже осторожно опускала трубку, когда Линда Якобс задала свой следующий вопрос — нерешительно, удивленно, но поразительно точно:
— Это Никки Ландсаат? — спросила она.
Глава 25
Рин чувствовал себя совершенно разбитым.
Его задание было выполнено, и теперь он ждал. Внизу под окнами квартиры, как обычно, спешили по своим делам велосипедисты — пестрая, динамичная вереница, и это зрелище оставалось его единственной связью с внешним миром. Несколько дней он провел в полной изоляции, отрезанный от всех, один. Телефон молчал. Никто не хотел с ним разговаривать. Никто не искал его общества.
Раз уж дело дошло до того, что надеяться больше не на что, то не лучше ли просто исчезнуть, думал он. И к чему тогда уборка? Зачем поправлять криво висящие картины, мыть вонючую посуду, стирать или просто прятать с глаз долой одежду, которую давно пора было прибрать?
Он огляделся. Квартира превратилась в сущий свинарник. Он и сам это прекрасно видел.
«Да плевать мне, — подумал он. — Плевать мне на все это с высокой колокольни».
По крайней мере, он честно пытался убедить себя в этом.
Рин ненавидел их всех, люто ненавидел. Хёйзера и Потса. Марка де Виреса. Петера. Собственную мать. Все они его надули. Увели его жизнь прямо у него из-под носа, откусывая от нее кусок за кусок.
Он злился, отчаивался и боялся, а копание в себе пришлось отложить. Он мог до хрипоты шептать от злости и страха: «Они меня убьют! Точно убьют!» Но потом брал себя в руки, успокаивался и чувствовал себя в безопасности. «Все уже позади, Рин. Ты сделал свое дело. Просто сиди дома, пока Петер не отдаст им то, что они требуют. А он отдаст, он сможет». Он кивнул сам себе. «Да, Петер сможет».
В то утро Рин посмотрелся в зеркало уже раз в двадцатый. Его круглая голова казалась больше, чем прежде, но дело было вовсе не в лишнем весе — наоборот, за последнюю неделю он так похудел, что на ремне скоро не осталось свободных отверстий. Нет, лицо выглядело отекшим скорее из-за цвета кожи. Бледный как мертвец — вот какой он был. И бледнел с каждым днем.
Он осторожно зачесал свои жирные волосы вперед и уставился в стальную раковину. На этот раз у него снова выпало много волос. Он провел рукой по голове еще раз, следя взглядом за тем, как отдельные волоски медленно падают перед зеркалом.
Это было ужасно. Он еще раз всмотрелся в свое отражение и заметил, что лоб стал шире и выше, чем когда-либо. От этого голова казалась еще крупнее.
Он вздохнул. На улице Калверстрат находился мужской салон красоты, а в нем работала красивая женщина с невозмутимым взглядом, которая наверняка могла бы объяснить ему, в чем дело. Она души не чаяла в его внешности — по крайней мере, всегда так утверждала, хотя 340 гульденов, которые стоили ее процедуры, тоже, конечно, играли свою роль.
Триста сорок гульденов, Боже всемогущий! В его нынешнем положении выложить такую сумму он никак не мог, и все благодаря Марку де Виресу, «Хёйзеру и Потсу» и, конечно, собственной глупости. Что ж, пусть волосы выпадают. Ничего не поделаешь. У него в доме были только консервы, черствый тостовый хлеб и жирная колбаса. Вот на что у него хватало денег, а не на косметический уход. А скоро и на еду не останется.
«Я позвоню! Завтра же позвоню Марку де Виресу. Наберу его, и он поймет, что я не могу оставаться ему преданным, если мне даже поесть нормально не на что. Да, так и сделаю! Завтра!» — пообещал он себе.
В эту самую секунду раздался телефонный звонок. Вздрогнув от испуга, он, спотыкаясь, перешагнул через груды одежды и несколько секунд тупо смотрел на трубку, прежде чем снять ее. Все мысли о верности и требованиях денег испарились без следа.
Он слушал, ссутулившись и заискивающе прижимая трубку к уху, а свободную руку положив на свои поредевшие волосы. Голос на том конце провода был слишком хорошо знаком.
— Ты ведь когда-то встречался с Келли де Бур, женой Петера, верно, Рин? — Вопрос прозвучал обыденно, но голос Марка де Виреса был мрачным.
Рин инстинктивно покачал головой. — Нет. Нет, к сожалению, нет. Мне так и не удалось с ней познакомиться. Мы с Петером в те годы вообще не общались.
— А что мать рассказывала тебе о ней?
— Да ничего особенного. Моя мать и Келли де Бур не были закадычными подругами. — Он попытался усмехнуться. — Поди пойми их бабские дела.
— А Петер? Он любил Келли? Он любил свою жену?
— Я об этом ничего не знаю.
— Возможно, на днях кто-то задаст тебе те же вопросы. Ты хорошо говоришь по-английски?
Кожа на лице Рина вдруг словно онемела, превратившись в маску. Он провел рукой по лбу, чтобы вернуть чувствительность. — Думаю, вполне прилично.
