Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
Он налил себе еще один стакан виски и грустно посмотрел на Дэнни. Его голова бессильно склонилась набок, а ноги вытянулись на кофейном столике, так что груда пузырьков и упаковок с таблетками балансировала у самого края.
«Как бы ему не хотелось, чтобы его видели в таком состоянии», — подумал Джон, собрал пузырьки и унес их на кухню. Затем он сел в обеденной зоне в углу гостиной, приподнял скатерть, выдвинул широкий ящик из-под столешницы и достал оттуда лист бумаги. Накануне он разделил этот лист на две колонки. В левую он заносил все драматические инциденты, происходившие вокруг президента, а в правую — те меры, которые президент принимал в ответ.
Если читать только правую колонку, то перед глазами представала отчетливая картина того, как страна, начав с безобидного заявления о реформах в социальной и правовой сферах, планомерно превращалась в полицейское государство худшего толка. Джон пожил на свете достаточно долго, повидал немало конфликтов и теперь отчетливо различал все признаки краха демократии. Люди исчезали, прессе затыкали рот, чиновников отстраняли от должностей, вводился принудительный труд, а на улицах безраздельно властвовали военные патрули и спецподразделения. В свое время переворот Пиночета в Чили стал своего рода экзаменом для американских спецслужб, а теперь то же самое разыгрывалось на их собственной земле. Свобода слова и Конституция фактически прекратили существование, любое сопротивление безжалостно подавлялось. Казни по приговору трибуналов совершались каждый час, и государственная машина полностью контролировала свои войска. Власти собирались перекрыть границы и рассуждали о полной изоляции от внешнего мира, словно и без того не сделали этого. И наконец — главная и самая циничная ложь любой диктатуры — организаторы переворота без умолку твердили о том, насколько лучше станет жизнь потом. Если не сегодня, то уж точно завтра.
Джон мог разглядеть и положительные моменты, это было не так уж трудно. В таких мегаполисах, как Детройт, Лос-Анджелес и Чикаго, вовсю сносили аварийные здания. Пригороды преображались, бандитские притоны сравнивали с земней. Колонны грузовиков, вывозивших строительный мусор за черту городов, казались бесконечными, и работа нашлась практически для каждого. В его собственном тихом уголке в Джорджтауне улицы вылизывали до блеска, а все обочины дорог вплоть до Грейт-Фолс были усыпаны мобилизованными безработными обоего пола, собиравшими малейший пластиковый мусор. Если взглянуть на общую картину, открывалось довольно нелепое зрелище: прямо перед тобой рабочие чистили памятники, а где-то на горизонте поднимались многокилометровые столбы дыма после очередных боев между армией и теми, кто не желал мириться с новым режимом. На поверхности наводили идеальный лоск, но само общество при этом стремительно рушилось. Такова была реальность.
Он сидел в сумерках и всматривался в свои колонки. Видел, как причина и следствие сливались в единое целое. Каждое чрезвычайное происшествие из левой колонки в тот же день или на следующее утро порождало очередную репрессивную меру в правой. Разве удалось бы Янсену заручиться поддержкой кабинета министров для своей кампании «Безопасное будущее» без одобрения министра юстиции Ловелла? И стал бы Ловелл поддерживать эти реформы, если бы его дочь и престарелую мать не изнасиловали? Джон сильно в этом сомневался. И разве сошло бы властям с рук закрытие Конгресса и фактическая приостановка работы парламента, не случись покушения на того же Ловелла и председателя Верховного суда? И разве не череда сообщений о бомбах в госучреждениях сразу после теракта в Висконсине вкупе с убийствами чиновников и пары конгрессменов послужила идеальным предлогом для объявления чрезвычайного положения?
Чем дольше он изучал свою таблицу, тем очевиднее становилась эта зловещая закономерность. Даже незначительные на первый взгляд пункты были весьма красноречивы. Паника вокруг нью-йоркского стрелка и трагедия с расстрелом детей в школе под Вашингтоном до предела обострили вечную дискуссию о праве на владение оружием и подготовили почву для вольной трактовки Второй поправки к Конституции. Каждый день происходило какое-то событие, крупное или мелкое, влекшее за собой колоссальные последствия — и все они вели в одну и ту же сторону. Заявленная цель президента Янсена — установление тотального контроля над обществом — становилась все ближе.
Джон залпом осушил стакан и снова налил себе виски до самых краев. Зачем пытаться оставаться трезвым, какая теперь разница? Он все равно ничего не мог изменить. Начни он открыто делиться своими догадками — его бы живо уничтожили. Заяви он на весь мир, что считает Янсена и его прихвостней организаторами убийств, терактов, угроз и даже изнасилования беззащитной старухи — ему пришел бы конец. «Заяви он на весь мир», — горько усмехался он про себя. Как будто у него была хоть малейшая возможность сделать это. Уж точно не в эфире «Эн-би-си».
Он с удовлетворением почувствовал, как алкоголь бьет в голову, и коснулся ладонью горевшей щеки. Или это уже давала о себе знать болезнь?
Он посидел немного со стаканом на коленях, глядя на Дэнни. Раньше он мог бы взять любимого за руку и уехать с ним в Париж. Они бы поселились в Латинском квартале и рассказали бы все, что знают, европейской свободной прессе. Они бы отлично устроились. Джона с радостью взяли бы в любое крупное издание — «Таймс», «Би-би-си», «Ц-де-эф» или «Монд», да и Дэнни был бы счастлив. Выставка в Берлине, прогулки рука об руку под аркадами Болоньи — разве можно желать лучшего? Но теперь было слишком поздно. Позади остались сотни приступов лихорадки и тысячи выпитых таблеток. Дэнни больше не мог путешествовать, а Джон не мог его оставить. Его дорогой Дэнни, чей земной путь подходил к концу. Ну почему всё сложилось именно так?
Он выпил еще стакан и тихо зарыдал, бережно потянувшись вперед и сжав ладонь Дэнни. Рука любимого, как и его собственная, была горячей от жара. Хорошо это или плохо?
Вдруг он заметил сквозь алкогольную пелену, как зеленые отсветы телевизора на стене гостиной сменили цвет, а тени пришли в движение. Джон слишком хорошо знал эту заставку — начинался экстренный выпуск новостей. Он медленно повернулся к экрану, на котором во всю величину появилось лицо президента Янсена. Гримеры явно переборщили с румянами, но в остальном президент выглядел безупречно.
Джон отпустил руку Дэнни и прибавил громкость.
Сомнений не оставалось: обращение записали заранее. Иначе как бы Янсен мог сидеть перед камерой и с таким абсолютным олимпийским спокойствием анализировать ситуацию в стране всего через пару часов после покушения?
Джон попытался стряхнуть хмель и вслушался в слова президента. Это была речь, обращенная к чувствам простых граждан. К их надеждам и мечтам, как вещал Янсен, и никто из обывателей не догадывался, какой зловещий смысл скрывался за этим фасадом.
«Пустые слова из уст краснобая», — подумал Джон.
— Нас, американцев, объединяет гораздо больше, чем разъединяет, — вещал Янсен, а его глаза лихорадочно блестели. — Сейчас в стране царит неразбериха, но мы восстановим порядок и вновь обретем общие ориентиры. В эти самые минуты наши солдаты возвращаются на родину, и пройдут десятилетия, прежде чем нам снова придется со страхом и тревогой ожидать вестей о наших близких. Мешкам для трупов место на свалке истории — они нам больше не понадобятся.
Он выдержал долгую драматическую паузу, которая возымела нужный эффект.
— Наши войска помогут нам навести порядок, чтобы мы могли построить страну, где каждый заслуживает второго шанса. Отныне у государства хватит средств на все нужды граждан. Больницы будут лечить каждого, вне зависимости от его доходов и статуса, а залы судебных заседаний опустеют, пока мы будем искоренять сами социальные причины преступности. Мы обеспечим каждого гражданина достойной работой на благо всего общества.
Джон презрительно поморщился и налил себе еще виски.
— Ха! — вырвалось у него.
