Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
— Поверь, Уэсли, я бы сам этого хотел больше всего на свете. Но в стране объявлено чрезвычайное положение, и обратного пути нет. Взрыв в Висконсине, угрозы Конгрессу и эти убийства запустили необратимый процесс.
Уэсли попытался поймать взгляд Дональда Беглаубтера или Лэнса Бёртона, но оба они укрылись за непроницаемой чиновничьей броней — в том мире, где сам Уэсли задохнулся бы через минуту.
— Да, — тихо произнес он. — Но если мы не попытаемся притормозить прямо сейчас, последствия могут оказаться катастрофическими. Ведь на улицах творятся ужасные вещи, мы все это знаем. Людей казнят без суда и следствия по законам военного времени. Я слышал о расстрелах в Алабаме и Орегоне, знаю, что приговоренных к смерти ополченцев уже казнят в тюрьмах пачками. Что подумает об этом мир, что подумают простые американцы?
— Чрезвычайное положение дает нам четкие юридические полномочия, Уэсли, — ответил Янсен. — Обратись к Билли Джонсону в Министерство внутренней безопасности, он разъяснит тебе все правовые обоснования наших действий.
— Но, господин президент, десятки тысяч людей бастуют из-за потери работы, а мы бросаем против них Национальную гвардию! Получается, любое сопротивление теперь должно подавляться силой, но неужели...
Сандерленд холодно прервал его:
— Да, мы будем подавлять любое сопротивление, где бы оно ни возникало. — Он посмотрел на часы, а затем повернулся к Янсену: — Мы контролируем ситуацию с забастовками в большинстве крупных городов, а через полчаса полностью закроем границы. Полагаю, к утру обстановка стабилизируется, господин президент. Сейчас наша главная задача — обеспечить вашу безопасность. Я отдам распоряжение Секретной службе взять под круглосуточный контроль ваши жилые покои на третьем этаже. Вы согласны с этим, господин президент?
Уэсли не услышал, что ответил Янсен.
Вице-президент Сандерленд кивнул охраннику у двери своего кабинета:
— Передай на улицу: президент покидает здание.
Они зашли в кабинет Лэнса Бёртона и плотно закрыли за собой дверь. Бёртон уселся за стол и направил крошечный пульт сначала на потолочные светильники, а затем на аудиосистему. Он всегда утверждал, что приглушенный свет и тихая классическая музыка помогают собраться с мыслями, но Уэсли сильно сомневался, что в сложившейся ситуации это сработает.
— Ущипните меня. Это какой-то затянувшийся кошмарный сон, — тихо произнес Уэсли.
Дональд сел напротив, скрестив руки на груди и выпятив нижнюю губу. Уэсли сразу прочитал всё по его глазам. От Дональда сейчас ничего нельзя было добиться, и всё же в его взгляде сквозил неприкрытый страх.
— Что происходит? Дональд, скажи мне прямо, что творится!
Взгляд Дональда Беглаубтера был отрешенным:
— Нам всего лишь нужно решить, что ты озвучишь на брифинге через два часа. Вот и всё, что сейчас происходит, Уэсли. Разве нет?
Уэсли посмотрел на него, а затем на Лэнса Бёртона. Раньше они были сплоченной командой, готовой стоять друг за друга горой. Кто-то называл их триумвиратом, другие — мушкетерами. Они знали друг друга как облупленных, это был союз единомышленников, скрепленный общими идеями и делами. Спасательный отряд, способный составить текст и вытащить администрацию из любой передряги — просто из спортивного интереса. И распределение ролей казалось идеальным: один с легкостью разрубал гордиевы узлы проблем, второй завязывал новые, еще более прочные связи, а третий умел преподнести это публике так, чтобы у всех крепла уверенность: спасение найдено. Но теперь всё изменилось. Кто теперь будет распутывать узлы, а кто завязывать? В своей собственной роли Уэсли не сомневался — он оставался шутом, демонстрирующим публике нелепый клубок официального вранья. Но как насчет остальных? Когда-то они действовали как единое целое, а теперь? Мог ли он хоть с кем-то из них поговорить откровенно?
Он побарабанил пальцами по стеклянной столешнице журнального столика. Звук вышел глухим и безжизненным.
— С кем из вас я могу говорить без обиняков? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого, пока его пальцы продолжали выбивать дробь по стеклу. Из динамиков доносились торжественные звуки бетховенской «Оды к радости». Какая злая ирония.
Глава администрации Бёртон развел руками:
— С обоими, разумеется! Говори всё, что думаешь, Уэсли.
Уэсли на секунду задумался, пытаясь уловить разницу в выражении лиц Бёртона и Дональда Беглаубтера. Была ли она? Не промелькнуло ли в прежде лукавом взгляде Дональда слабое желание пойти на контакт?
Он поднялся, взял со стола пульт Бёртона и прибавил звук. Бетховен знал свое дело — атмосфера в кабинете сразу изменилась. Затем Уэсли сорвал со своей груди чип слежения и потянулся к Бёртону, чтобы проделать то же самое с его датчиком. Если они собирались поговорить начистоту, эти шпионские штучки следовало убрать подальше, чтобы их слова гарантированно не вышли за пределы комнаты. Но Бёртон лишь сердито откинулся на спинку кресла. Он смотрел на Уэсли взглядом раненого воина, мотивов которого тот не понимал. Конечно, можно было попытаться забрать чип силой, но Бёртон стал бы сопротивляться. Это не привело бы ни к чему хорошему.
Уэсли вернулся на свое место.
В последующие несколько минут Лэнс Бёртон сухо перечислял сводки последних дней, попутно поучая Уэсли, что допустимо говорить прессе, а что нет. Как бы стремительно ни развивались события, глобальная цель оставалась неизменной. «Вашингтонский указ» и кампания «Безопасное будущее» должны быть претворены в жизнь, даже если это отбросит США на десятилетия назад. С насилием будет покончено, даже если для этого придется применить силу. Безработицу ликвидируют любой ценой. Деятельность СМИ переведут под строгие моральные стандарты. С коррупцией и организованной преступностью покончат раз и навсегда, наркоторговлю уничтожат на корню. Избирательное право реформируют во имя подлинной демократии. Потоки иммиграции возьмут под тотальный контроль, а нелегальных рабочих вышвырнут из страны. Люди без вида на жительство отныне превращались в бесправную мишень.
Лэнс Бёртон цитировал положения «Вашингтонского указа» с таким фанатичным упорством, словно ему начисто промыли мозги. Если мы не сделаем этого сейчас, с глубоким убеждением вещал он, мы не сделаем этого никогда. Американским либерализмом придется на время пожертвовать, иного пути нет. И этот фанатичный монолог на фоне новостей о готовящейся войсковой операции против собственного населения звучал чудовищно. Это были дикие, пугающие суждения, которые прежний Лэнс Бёртон — тот, кого Уэсли знал много лет — никогда бы не поддержал. Возникало стойкое ощущение, что его слова предназначались исключительно для тех, кто сидел на другом конце провода и внимательно ловил каждый шорох с микрофонов на их чипах. Но если бы это было так, Бёртон наверняка подал бы ему какой-то знак? Едва заметно покачал бы головой, подмигнул или дернул уголком рта. Но нет, он оставался абсолютно серьезен.
У Уэсли спазмом свело желудок. В эту секунду он отдал бы всё за хороший косяк. Он выкурил бы его в одну затяжку.
Он вернулся в свой кабинет, ощущая внутри такую мучительную тревогу, которую не прогнал бы даже самый безумный секс. Он сидел в полумраке, глядя, как сумерки медленно опускаются на город, а его пальцы неподвижно лежали на клавиатуре. Ему было некуда идти, не с кем поговорить — кроме Догги, но чем она могла ему помочь? Разве способна она избавить его от душевных мук, рассеять отчаяние и страх? Могла ли она снять с его плеч груз ответственности или спасти страну от гибели? Конечно же нет.
Он нервно постукивал ногой под столом и то и дело поглядывал на часы. У него оставалось всего полтора часа, а текст еще нужно было показать Бёртону на утверждение. И наверняка этот бред придется переписывать несколько раз, прежде чем он устроит Бёртона и Томаса Сандерленда. Как, черт возьми, со всем этим справиться?
