И она поблагодарила богов (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
На снимках был запечатлен Яап де Бур с патронташем через плечо, смеющиеся дети, играющие в реке, и Петер в разном возрасте.
Это была хроника семьи эмигрантов, в конце концов вернувшейся на родину. Ничего необычного.
В самом низу шкафа он наконец нашел полуистлевший фотоальбом, который на протяжении всего детства перелистывал без конца в надежде отыскать хоть что-то, что помогло бы ему составить представление об отце. Он взял его под мышку и решил уйти, понимая, что битва проиграна. Ничего нового под солнцем. Ничего, что пролило бы свет на тайну.
И тут это случилось. Закрывая одну из дверец шкафа, он опустил взгляд и заметил довольно большой пожелтевший конверт, лежавший под альбомом.
Марка отклеилась, а от почтового штемпеля остался только год — 1959. С большим трудом он попытался разобрать почерк, но он не был ему знаком, а адрес отправителя исчез вместе оторванной заклеивающейся частью конверта .
Он вскрыл конверт, достал листок бумаги в линейку, развернул его и вынул лежавшую внутри фотографию.
Затаив дыхание, он уставился на мужчину на снимке — высокого парня в шортах-хаки чуть выше колен. Тот стоял, стройный и улыбающийся, скрестив руки на груди, на фоне небольших грузовых судов в мелководной гавани.
Рин смотрел на него с тяжелым предчувствием, не в силах сфокусировать взгляд. В висках бешено стучало. Тогда он принялся читать письмо.
«Любимая моя, — начиналось оно. Этот год принес много перемен и разочарований. Мое время здесь на исходе, и скоро мы снова будем вместе. Я возлагаю большие надежды на наше совместное будущее в Голландии, но сперва мне нужно спасить наши здешние активы. Избавиться от барж будет легко, а вот древесина сейчас не ценится.
Сукарно не желает, чтобы мы оставались в стране дольше, и сейчас я, кажется, единственный голландец в округе. Большинство моих деловых партнеров на Борнео — китайцы, но Сукарно теперь грозит высылкой и им; он творит все, что ему заблагорассудится. Ты, наверное, знаешь, что он распустил парламент, но ты вряд ли знаешь, что люди впервые начали открыто бунтовать против него [32].
В любой момент может вспыхнуть восстание. Молюсь, чтобы не оказаться в самом эпицентре, когда это случится.
Лесозаготовки сейчас идут плохо. Нас косят болезни, за последние два-три месяца многие умерли. Я не могу объяснить почему. Но здесь всегда так, ты же знаешь!
Милая Мари! Пожалуйста, попроси Яапа замолвить за меня словечко в тех кругах, в которых он теперь вращается на родине. Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что меня ждет какая-то работа по возвращении.
Этой ночью гекконы кричат особенно громко.
Я смотрю на луну и забавляюсь мыслью, что у нее больше нет от нас секретов. Хоть за это стоит поблагодарить коммунистов — если не за другое, то за то, что сфотографировали ее обратную сторону.
Я еще подержу в руках свой маленький сувенир, прежде чем вложить его в этот конверт. Ты все поймешь, когда мы увидимся. Храни его у сердца, пока мы снова не соединимся. Я не знаю когда. Это может занять года два или три, а то и больше, но держись. Я держусь!
И Джалан, и Муксим передают привет. Они скучают по тебе каждый день и до сих пор не могут понять, почему ты решила нас покинуть.
Что ж, любимая, ты поступила правильно. И хотя эти два года тянулись мучительно медленно, меня греет мысль о том, что ты жива и ждешь меня.
Твой Виллем. Бату-Келау, Борнео»
Рин сложил письмо и принялся листать альбом — сначала задумчиво и грустно, потом все быстрее и быстрее. Он искал один конкретный снимок. Все фотографии были сделаны той же зимой. Нидерланды в снегу, пролетающие перед глазами черно-белые кадры полузамерзших каналов. Рин прекрасно понимал, к какому моменту семейной хроники относится эта страница.
И вот он — посреди страницы, вставленный в три пожелтевших уголка. О да, он знал этот снимок до малейших деталей. Сразу же узнал эти связанные вместе длинные, громоздкие коньки, перекинутые через плечи Яапа де Бура.
Он впился глазами в фотографию, напрягая все свои чувства.
Рядом с Яапом де Буром стояли две женщины, а чуть позади — белозубый подросток лет тринадцати-четырнадцати в шерстяной куртке. На руках у Яапа де Бура восседал маленький мальчик с большими улыбающимися глазами. У него были веселые черты лица и озорные, изогнутые брови.
Рин покачал головой и перевернул карточку. «Мари, я, Яап, Петер и Рин. Коньки нам не пригодились». Так написала мать Петера на обороте, указав дату и место.
Эймейден, 24 января 1960 года.
Как обычно, почерк его тетки был безупречным и аккуратным.
Инвалидное кресло Мари было повернуто наполовину, так что она сидела почти спиной к нему, когда Рин опустился рядом. Свет падал прямо ей в лицо, высвечивая профиль.
— Если эта карга Йонк не бросала слов на ветер, у нас мало времени до приезда полиции, — прошептала она.
Он закурил сигарету и щелчком отправил спичку за окно. — Петер вышвырнул меня, когда мне исполнилось восемнадцать, хотя я, насколько помню, ничего плохого ему не сделал. Почему ты позволила ему так поступить?
Худые руки безжизненно лежали на подлокотниках. Она промолчала.
— Ведь это он всем заправлял, верно, мама?
Свет мягко играл на ее лице, когда он положил альбом ей на колени. Она коснулась его и прижала кончик пальца к фотографии своего веселого сына на руках у Яапа де Бура. Затем долго смотрела в пол.
— Настал момент рассказать мне все, понимаешь, мам? Прямо сейчас, пока я сам не выложил все карты. Это твой последний шанс. Говори!
Потертый желтоватый конверт перешел в ее руки. Некоторое время она держала письмо на коленях, словно не собираясь читать его, но вдруг сдалась — будто песчаная насыпь под напором прилива. Дрожь пробежала от ее запястий по всему телу. — О Господи... Где ты нашел это письмо, Рин? — прошептала она.
Он посмотрел на нее непримиримо: — Скажи правду, мама! Тебе ее больше не скрыть. Я ведь и так все знаю. Может, ты объяснишь мне, как отец в 1959 году мог писать, что вы не виделись два года, если я родился в Харлеме в 1958-м и сижу на руках на этом чертовом фото из Эймейдена от 24 января 1960 года?! Посмотри сама! Разве снимок врет? Или дата неверная? Или мое свидетельство о рождении поддельное?
Она не ответила, и это было красноречивее любых слов.
— Как тогда моим отцом может быть Виллем тен Хаген? Объясни мне! — Рин поднялся на ноги. — Почему Петер выгнал меня? Из-за этого? — Он ткнул пальцем в снимок, чувствуя, как внутри застыл крик, рвавшийся наружу тысячи дней и ночей. — Скажи мне наконец, мама, пожалуйста!
Мари тен Хаген долго смотрела на него.
Спокойствие пришло к ней не сразу. В первые минуты разговора ее голос так дрожал, что ему приходилось напрягать слух, чтобы разобрать каждое слово, но по мере того, как она сбрасывала с себя бремя лжи и многолетнего молчания, речь ее становилась тверже и отчетливее.
Правда оказалась сокрушительной.
Рин давно чувствовал себя одиноким, но теперь это перестало быть просто ощущением. Он действительно остался один.
Был он — и были все остальные.
Сестры были единственными в семье, кто выжил под японскими бомбежками. С этого все и началось.
Мари была на восемь лет младше старшей сестры Кристины, но, несмотря на свои девять лет, отличалась куда большей зрелостью. Именно она расщепляла бамбуковые стебли во время интернирования в концентрационном лагере на Суматре, чтобы они могли есть скудную, кишащую насекомыми пищу с какого-то подобия тарелок и хоть как-то соблюдать приличие. Именно она умела обвести вокруг пальца японских охранников, облегчая повседневные тяготы, и именно она первой заметила Яапа де Бура в толпе измученных, грязных новоприбывших.
До конца войны оставалось всего пара месяцев, Яапу де Буру тогда было около сорока трех лет, но, несмотря на колоссальную разницу в возрасте, с самой первой минуты между ним и Мари возникла необъяснимая, редкая духовная связь.
